Serg Markov

Mon, 03 Aug 2009 08:45:36 GMT

Trying to Recover - NYTimes.com
As the economy crawled into 2009, there was never any reasonable doubt about the need for immense federal stimulus. But there was plenty of unreasonable opposition. Only three Republicans voted in February to pass a $787 billion stimulus package, President Obama’s first legislative victory. Ever since, some of Mr. Obama’s Republican opponents have routinely asserted that the ongoing recession is evidence that the stimulus has failed.
The assertion was always silly. Now it has been proved wrong. The report on second-quarter economic activity, released on Friday, showed that the pace of contraction slowed markedly from April through June — falling at an annual rate of 1 percent after shrinking at an annual rate of 6.4 percent in the first quarter. If it weren’t for stimulus spending, the contraction would have been closer to 4 percent. From July through September, when the largest chunk of stimulus money is scheduled to be spent, the boost to activity is projected to be even greater.

The good news, then, is that the stimulus is, indeed, cushioning the worst effects of the downturn. Still uncertain is whether it will lay a foundation for future growth or whether, once most all of the money is spent in 2010, the economy will stall or even regress.

Unfortunately, a muted recovery seems to be the most likely scenario. The stimulus, while helpful, was designed for a milder recession than what has actually occurred. So unless the administration and Congress agree on more stimulus, federal spending is unlikely to spark a strong, self-sustaining recovery.

Worse, whatever growth the economy manages to eke out over the next year or so is bound to be constrained by unrelenting foreclosures and tight credit — and the lack of a robust policy response to either.

This week, many of the nation’s big mortgage servicers met at the Treasury Department to discuss their lack of progress in modifying bad mortgage loans. At the end of the day, they committed to modifying 500,000 loans by November. That’s not really a solution.

The issue is not only how many loans are modified, but how they are reworked. The administration has earmarked $75 billion to help servicers reduce troubled borrowers’ monthly payments. But when a homeowner has no home equity — as is increasingly the case with troubled borrowers — the most effective modification is to reduce the loan’s principal balance, restoring some of the lost equity. That’s what the administration should be pressing for.

Economic recovery will also be impaired by the ongoing credit crunch. The stress tests of the nation’s big banks in May — and the banks’ subsequent success at raising new capital — calmed the banking industry. But the underlying problems endure. For instance, bad loans remain on the banks’ books, feeding uncertainty about potential future losses and constraining credit. The administration’s policy seems to be to buy time, hoping that confidence and growth resume gradually and that nothing terrible happens in the meantime. At best, that portends a tepid recovery.

The stimulus is helping, and more stimulus would help even more. But going forward, new policies to stop foreclosures and to jump-start lending must also be part of the plan for economic recovery.

Наезды .. :-)

Mon, 03 Aug 2009 08:37:49 GMT

Что делал Владимир Путин, прежде чем превратился во Владимира Владимировича Путина.
Что делал Владимир Путин, прежде чем превратился во Владимира Владимировича Путина. Первые шаги освещала газета "Коммерсантъ".
Заместитель мэра Санкт-Петербурга по вопросам внешних связей Владимир Путин подписал распоряжение, согласно которому финансовому комитету поручено перечислить во Внешэкономбанк на счет департамента кредитов и гарантий на 450 млн руб. Средства предназначены на закупку в Германии медицинского оборудования для городской больницы N 2. Выделить их удалось за счет сокращения расходной части городского бюджета. (21 ноября 1992 года)
Вчера прокуратура Санкт-Петербурга направила мэру города Анатолию Собчаку официальное представление о том, что все игорные заведения в городе (кроме казино "Адмирал") действуют без лицензий, что противоречит законодательству... Прокуратуре удалось выяснить, что в городе работают 180 игорных точек и 1600 игровых автоматов, и помимо 26 казино уставы еще более 100 зарегистрированных организаций предусматривают игорный бизнес. По распоряжению Совмина России от 26 июня 1991 года для занятия игорным бизнесом необходима лицензия Минфина, но в Петербурге только муниципальное казино "Адмирал" имеет лицензию, выданную лично Егором Гайдаром. Кроме того, прокуратура считает незаконной выдачу фирме "Ленатракцион", эксплуатирующей игровые автоматы с денежным выигрышем, специального разрешения N274 от 27 мая 1992 г. на игорный бизнес за подписью председателя комитета мэрии по внешним связям Владимира Путина. (4 сентября 1993 года)
Прокурор Санкт-Петербурга Владимир Еременко вчера направил Анатолию Собчаку представление с просьбой отменить решение мэра о внесении 2 млрд рублей из бюджета города в уставный фонд АО "Санкт-Петербургский банк реконструкции и развития". Этому предшествовала подача прокуратурой иска в арбитражный суд о признании незаконным распоряжения мэра. Прокуратура также считает, что взаимоотношения мэрии с упомянутым банком противоречат указу президента России "О борьбе с коррупцией в системе государственной службы", который запрещает чиновникам совмещать выполнение своих обязанностей с работой в коммерческих структурах... Президентом банка является первый заместитель мэра Алексей Кудрин... Председателем наблюдательного совета банка избран Анатолий Собчак, а его заместители Владимир Путин, Владимир Яковлев, Михаил Манилин и Виталий Мутко стали членами наблюдательного совета (21 июня 1994 года)

Mon, 03 Aug 2009 08:34:23 GMT

От редакции: Газ и водка
Обсуждение бюджета 2010 г. показало, что в России есть два национальных достояния — газ и водка. Именно производителям этих двух товаров удалось ускользнуть от неизбежного, казалось бы, повышения налогов.
Что заставляет правительство придумывать странные схемы вместо прямого повышения налогов для вполне состоятельных отраслей? Почему доходы, которые «Газпром» собирается извлечь благодаря наращиванию экспорта газа, а правительство — выведя алкоголь из теневого оборота, должны стать заменой повышению налогов, а не дополнительными поступлениями в казну? Трудно поверить, что бюджет в них сейчас не нуждается.

В поисках скрытых резервов, которые помогли бы заткнуть огромную дыру в бюджете следующего года (дефицит — 3,2 трлн руб.), Минфин в первую очередь рассматривал повышение налогов для газовой отрасли. Понятно почему: ставка налога на добычу газа не повышалась с 2006 г., хотя изначально была занижена по сравнению с нефтяным НДПИ в 13 раз в пересчете на тонну нефтяного эквивалента. Пошлина на экспорт газа тоже сильно отстает от нефтяной. Минфин три года подряд пытается повысить налоги на газ, но тщетно: каждый раз у газовой отрасли находятся железные аргументы и высокие покровители, которым невозможно противостоять.

Вроде бы кризис должен был наконец уравнять налогоплательщиков перед лицом бюджетного дефицита. Но история с налогами «Газпрома» опять повторилась. При расчете бюджета 2010 г. Минфин заложил дополнительные доходы от повышения экспортной пошлины на газ с 30% до 35% на 53 млрд руб. Рост НДПИ на газ со 147 до 162 руб. за 1000 куб. м должен был принести казне еще 7,1 млрд руб. Но перед самым утверждением основных параметров бюджета «Газпром» предложил правительству нестандартное решение: внести искомые 60 млрд руб., но не за счет повышения налогов, а за счет «других источников».

«Ведомости» выяснили, что речь идет об уточнении прогнозов нефтяных цен по сравнению с официальным прогнозом (по мнению «Газпрома», цены будут выше, а значит, и доходы от экспорта газа будут больше) и ожиданиях дополнительных объемов экспорта в дальнее зарубежье. И правительство с этим предложением согласилось.

Иными словами, вместо понятного и прозрачного повышения налогов для одной из самых прибыльных отраслей (только «Газпром» по итогам прошлого года получил почти $30 млрд чистой прибыли) правительство согласилось на схему, в которой дополнительные доходы бюджета базируются исключительно на неких ожиданиях. Причем многие из этих допущений могут и не сбыться — например, если исход переговоров с европейскими покупателями газа не будет успешным, — не говоря уже о том, что цены на нефть далеко не всегда соответствуют пожеланиям «Газпрома».

Не менее сложная схема позволила избежать повышения акцизов производителям водки. Предварительный вариант бюджета на 2010 г. предусматривал увеличение акцизов на алкоголь на 30%. Но премьер Путин это предложение отверг, услышав, что, по расчетам производителей, цена стандартной пол-литровой бутылки водки из-за повышения акциза вырастет с 90 руб. до 110-120 руб. и увеличится ее нелегальный оборот (который сейчас, по экспертным оценкам, достигает 46% от объема потребления).

Вместо повышения акцизов правительство будет бороться с теневым оборотом алкоголя, улучшая собираемость налогов. Сейчас акциз на спирт для производства ликероводочной продукции платится в два приема. Часть платит спиртзавод, а часть — ликероводочный завод при отгрузке своей продукции. По новой схеме 100% акциза будет платить покупатель спирта. Причем завод должен будет заранее заявить объем производства водки и получить у чиновников квоту. Схема создает новую почву для коррупции, но нелегальному обороту алкоголя не помешает: можно декларировать спирт будто бы для производства слабоалкогольных напитков (акциз ниже) или медицинских препаратов, парфюмерии и бытовой химии (вообще не облагаются), а потом делать из него водку.

Что заставляет правительство придумывать странные схемы вместо прямого повышения налогов для вполне состоятельных отраслей? Почему доходы, которые «Газпром» собирается извлечь благодаря наращиванию экспорта газа, а правительство — выведя алкоголь из теневого оборота, должны стать заменой повышению налогов, а не дополнительными поступлениями в казну? Трудно поверить, что бюджет в них сейчас не нуждается.

Mon, 03 Aug 2009 08:32:21 GMT

Дорожная дыра
Из-за кризиса правительство урезает одну из самых масштабных программ — развития транспортной системы. В ближайшие три года инвестиции сократят почти в три раза. Наибольшие потери понесет автодорожная отрасль
Минфин и Минэкономразвития на минувшей неделе вместе с проектировками бюджета на ближайшие три года представили Путину варианты сокращения финансирования ФЦП, одной из главных пострадавших оказалась транспортная программа. Ее финансирование Минфин предлагает сократить в 2,3 раза от запланированного на 2010 г. уровня — до 219,6 млрд руб. Похожая оценка и в докладе министра экономического развития Эльвиры Набиуллиной — 221,1 млрд руб. В 2011 г., по оценкам Минэкономразвития, бюджетные расходы на транспортную отрасль будут на 66% меньше запланированных (217,5 млрд руб.), в 2012 г. — на 70% (216,6 млрд руб.).
Федеральную целевую программу (ФЦП) «Развитие транспортной системы России» на 2010-2015 гг. премьер Владимир Путин подписал 20 мая 2008 г. на транспортном форуме в Сочи. Тогда планировались самые масштабные инфраструктурные инвестиции за всю историю страны — за пять лет государство было готово потратить на отрасль 4,65 трлн руб. (1,9 трлн руб. из них — в 2010-2012 гг.). Почти все эти деньги намерены были вложить в капитальный ремонт и строительство автодорог (в среднем по 650 млрд руб. в год). Необходимость масштабных вложений в дорожное строительство Минтранс объяснял неудовлетворительным состоянием автомобильной сети страны: бездорожьем, низким транзитным потенциалом и высокой аварийностью. Но кризис изменил инвестиционные планы.

Российское бездорожье
Действие ФЦП «Модернизация транспортной системы» заканчивается в 2009 г. В рамках ее реализации в 2008 г. на ремонт и строительство дорог из федерального бюджета потрачено 219 млрд руб. На эти деньги, по данным
Минтранса, было введено в эксплуатацию более 2000 км дорог. Но 61,5% федеральных трасс в стране по-прежнему не соответствуют нормативным требованиям.

Минфин и Минэкономразвития на минувшей неделе вместе с проектировками бюджета на ближайшие три года представили Путину варианты сокращения финансирования ФЦП, одной из главных пострадавших оказалась транспортная программа. Ее финансирование Минфин предлагает сократить в 2,3 раза от запланированного на 2010 г. уровня — до 219,6 млрд руб. Похожая оценка и в докладе министра экономического развития Эльвиры Набиуллиной — 221,1 млрд руб. В 2011 г., по оценкам Минэкономразвития, бюджетные расходы на транспортную отрасль будут на 66% меньше запланированных (217,5 млрд руб.), в 2012 г. — на 70% (216,6 млрд руб.).

Основное сокращение придется на автодорожную отрасль, на которую в 2010-2012 гг. собирались потратить 73% (1,4 трлн руб.) от запланированного объема бюджетных расходов транспортной программы. Теперь Минфин предлагает сократить их в 2,4 раза.

«За счет чего резать программу, пока не решили — лимиты по распоряжению бюджетными средствами поступят в Минтранс только сегодня, — объясняет чиновник министерства. — Немного можно сэкономить на сокращении стоимости материалов, основную оптимизацию средств придется проводить за счет отказа или переноса запланированных дорожных работ». Модернизация и развитие отрасли не отменяются, просто откладываются до лучших времен, не теряет он оптимизма. Строительство Центральной кольцевой автодороги (ЦКАД) и ремонт трассы М-4 «Дон» выделены в докладе Набиуллиной в качестве приоритетных проектов. На ремонт и реконструкцию 1521 км трассы М-4 «Дон» (связывает Москву и Новороссийск через Воронеж, Ростов-на-Дону и Краснодар) — самую дорогую автодорогу во всей ФЦП — за пять лет государство готово потратить 605,7 млрд руб. Она относится к олимпийским трассам, которые считаются защищенными статьями ФЦП, а значит, большого сокращения точно не будет, объясняет сотрудник «Росавтодора». Скорее всего, по его словам, не «отрежут» расходы — 43,4 млрд руб. — и на другую олимпийскую дорогу, Джубга — Сочи (17 км до границы с Грузией).

Не уменьшится и стоимость концессионных проектов (ЦКАД, Москва — Санкт-Петербург), но возможно перераспределение источников финансирования и перенос сроков ввода, продолжает сотрудник «Росавтодора». Остальные трассы федерального и общего значения получат гораздо меньше, чем планировалось, знает чиновник Минтранса. Относительно 2009 г. сокращения не будет — в 2010 г. на дороги потратят даже на 10 млрд руб. больше, подчеркивает чиновник аппарата правительства. Масштабная инвестпрограмма улучшения состояния дорог свернута из-за кризиса, объясняет он: «На время».

В кризис любое правительство встает перед выбором: продолжать масштабные инвестиции в инфраструктуру или отказаться от них, говорит директор Института региональной политики Булат Столяров: «Россия эту развилку прошла, сделав выбор в пользу последнего варианта». Лучше бы задумались над привлечением современных технологий в отрасль, а не над сокращением инвестиций, рассуждает он.

Россия находится в «дорожной дыре» на фоне других государств, констатирует лидер движения автомобилистов «Свобода выбора» Вячеслав Лысаков: в США в 2010 г. бюджетные инвестиции в автодорожную отрасль вырастут на 50%, в Китае завершат формировать высокоскоростную дорожную сеть. «Но настоящая катастрофа возникнет из-за недофинансирования местной и региональной автодорожной сети, — прогнозирует эксперт. — В 2010 г. 7-8 дотационных регионов не смогут позволить даже ремонта дорог».

Mon, 03 Aug 2009 08:28:12 GMT

Лунный пейзаж
Николай Сванидзе
Получил несомненное удовольствие, читая полемику Радзиховского с Яковенко. И не только их двоих. Обзавидовался и захотел вставить свои три копейки.
Если можно, в виде тезисов, изложенных в произвольном порядке.
О ситуации в целом – чем, собственно, заканчивает Радзиховский. У меня такое впечатление, что действительно крандец. В том смысле, что более или менее обозримые позитивные перспективы у нашей страны не просматриваются.
По-видимому, мы недооценили причиненный ей в 20 веке ущерб. Сразу после Октября 1917 года Бунин сказал: «С Россией кончено». Это были, конечно, эмоции, благородная истерика – но как в воду глядел. Начиная с 1917 года, на протяжении нескольких десятилетий с общества, с его базовых, несущих составляющих снимался верхний, наиболее качественный слой. Раз за разом. Аккуратно – как с масла ножом. И счет шел не на тысячи, а на десятки миллионов людей.
В ходе Гражданской войны и репрессий, включающих раскулачивание, было физически уничтожено дворянство, фактически уничтожено крестьянство, во всяком случае, его трудоспособная часть, и частично уничтожена, частично изуродована интеллигенция. Впрочем, изуродованы, оскоплены были все. Главное – запущен эффективный механизм последовательного негативного отбора.
Война забрала молодых мужчин – девять из десяти.
Во второй половине века прямой геноцид прекратился, но практика негативного отбора была продолжена.
Ни один народ, ни одна нация не в состоянии все это выдержать без серьезнейших последствий на генетическом уровне. Последствий, вероятно, не совместимых с жизнью. В чем это может выражаться?
Это уже выражается в том, что организм отвергает все лекарства, но радостно требует токсинов. «Собака лижет пилу и пьянеет от вкуса крови, не понимая, что это – ее кровь». Чем это кончится, предсказать сложно, но вот насчет варианта многовекового пышного увядания по примеру Испании с Португалией – Леня Радзиховский, боюсь, размечтался. Восьмая часть суши, напичканная ядерным оружием – это не Португалия.
И 21-й век – не 17-й. У нас нет даже пары десятилетий позднесоветского, брежневского загнивания. Все может происходить гораздо динамичнее.

О церкви. На самом деле речь, как мне кажется, идет не о РПЦ.

РПЦ – она и есть РПЦ. Ей тысяча лет, и рассматривать ее в системе координат «хорошо-плохо», «прогрессивно-реакционно», всерьез обсуждать, могут ли либералы с ней вступить в союз или не могут, в достаточной степени беспредметно.

Совершенно согласен с Радзиховским в том, что касается параллелей с Восточной Европой. Там либеральные идеи действительно приобрели быструю и устойчивую популярность, прежде всего, благодаря тому, что смешались «в одном флаконе» с идеями национальной независимости и национальной идентичности, которые, в свою очередь, ассоциируются с Церковью. Именно эти национально-патриотические идеи заставляют бывших, замученных старшим братом советских сателлитов бежать что есть мочи к Америке, к НАТО, к западным, т.е. либеральным ценностям – только бы подальше от России.

То ли дело у нас. У нас патриотизм, национальная идея прочно увязываются исключительно с имперским прошлым, т.е. с Советским Союзом, а либеральные ценности – с Америкой, НАТО и прочими врагами любезного Отечества. И они несовместимы.

Бесспорно выигрышный, замечательный проект скрещивания либерализма с патриотизмом и национальным традиционализмом (читай – РПЦ) не был оригинальным уже в те былинные времена конца 80-х, когда г-н Игнатьев учил уму-разуму Г.В. Старовойтову. Однако ни тогда, не позже, в самый благоприятный момент, на пике буржуазно-демократической революции начала 90-х, он не имел шансов на практическое воплощение. Тем более не реализуем он и сейчас, как бы того ни хотелось Радзиховскому, Игнатьеву, мне и нашим единомышленникам.

Кроме того. Если называть вещи своими именами, представление о значительном и самостоятельном политическом влиянии РПЦ представляется преувеличенным. Как говаривал император Павел Петрович, «в России велик только тот, с кем я говорю и только пока я с ним говорю». РПЦ как институт никогда не позволит себе прервать диалог с Кремлем (или с Белым домом – не суть), и диалог в той тональности, которая устраивает Кремль.

Поэтому значительно более предметен, и, думаю, именно его на самом деле начал Радзиховский, разговор не о РПЦ, а о патриархе Кирилле. Поскольку Кирилл, со всей очевидностью – фигура яркая, мощная, амбициозная, нетривиальная и резко выделяющаяся на нашей мертвой, лунной политической поверхности. Это вовсе не значит, что либералы должны немедленно, со всем присущим им обаянием, начать заигрывать с Его Святейшеством. Но иметь в виду наличие на доске этой тяжелой и объективно не враждебной фигуры они обязаны.

О ситуации для либералов. Есть такое мнение, и оно в известной мере представлено в тексте Игоря Яковенко, что кризис, т.е. ухудшение экономической ситуации в стране и ослабление позиций власти, выгоден либеральной оппозиции. Чем хуже, тем лучше! Пусть сильнее грянет буря!

Увы, господа, увы… Рад бы, как говорится, да нечем. Лучше напомню анекдот, правда, малопристойный, но зато к случаю.

В деревне голод. Зверюшки собрались на совет. Как быть? Надо рвать когти в город. Тут Шарик встает и говорит: «Ребята, вы – как хотите, а я остаюсь. У меня перспективы». Его прижали: колись, сукин сын, какие перспективы? Шарик туда-сюда, поломался, потом глазки опустил и отвечает: «Я хозяйский разговор подслушал. Говорят: «Если дальше так пойдет – будем хрен у Шарика сосать».

И что теперь делать? А кто же знает? Можно с оптимизмом ждать перспектив, бодро повизгивая и подбадривая себя ударами хвоста.

Можно разминаться интеллектуальным рукоблудием в «ЕЖе» – чем мы и занимаемся. Сочетая приятное с полезным. И хандру разгоняет, и от прыщей помогает, и позволяет сказать, что мы хотя бы отдаем себе отчет.

Можно еще ползти на кладбище – но это как раз ни к чему, поскольку никогда не поздно, никуда не денется и в корне противоречит христианской традиции.

Sun, 02 Aug 2009 08:49:14 GMT

Anne Applebaum - Secretary of State: Hillary Clinton's Job to Define - washingtonpost.com
"It's time for Barack Obama to let Hillary Clinton take off her burqa." It's a line that brilliantly managed to belittle our female secretary of state under the guise of supporting her, to offend her and "defend" her at the same time: No wonder the insult that Tina Brown lobbed at the White House two weeks ago continues to echo around Washington. Since Brown wrote her article (snidely entitled "Obama's Other Wife"), even Clinton has been forced to respond.

"I don't pay a lot of attention to what is said," she told an interviewer before setting off on a trip to Asia, during which she seemed deliberately to court media attention, and to care a lot about what was said. "I broke my elbow, not my larynx." And then, defensively: "I have been deeply involved in the shaping and implementation of our foreign policy."

Let Hillary take off her burqa. Yes, it was memorable. And yes, it reflected just how hard it is to understand how, exactly, foreign policy gets made in this country. If only President Obama really were sitting in the White House, scheming with his inner circle, dreaming up diabolical plots, sending out detailed instructions to Clinton, Vice President Biden and the director of the CIA -- issuing metaphorical "burqas" -- then at least we'd all find things easier to analyze. But that's how foreign policy gets made in North Korea, not the United States.

The fact is that the post of secretary of state is a fabulously ill-defined job. If she so desires, Clinton can engage the world in multiple ways. She can visit, she can write and she can speak, knowing full well that everyone will hang on her every word. She can hold town-hall meetings in the countries she visits, and indeed she has done so. She has done television interviews, too, both in the United States and abroad. One presumes that she consults with the president on major speeches and key issues, but other than that, she sets her program.

Not only has she not been kept forcibly silent, in other words, she also possesses an extraordinary number of ways to set the agenda and has done so on several occasions. She created a small fuss in February by declaring that human rights debates with China aren't very important because "we already know what they are going to say." Since then she's gone out of her way to talk about human rights and its central importance to Americans. Last week in Asia, she caused a fuss by discussing a "defense umbrella" that the United States theoretically could create to protect the Middle East in case Iran gets nuclear weapons. Since then she, and others, have backpedaled, too: Leaving aside any implications for Iranian nuclear policy, her comments surely came as a surprise to other members of the administration who have been telling other people that missile defense programs are all on hold.

Clinton is not alone in possessing the power to make up policy on the spot, of course. Biden also has this power, and he too has used it to the fullest. Following a recent trip to Ukraine and Georgia, for example, he described the Russian economy as "withering" and its population as "shrinking." Although neither statement was untrue, exactly, Clinton herself felt obliged to publicly reassure the Russians that the United States still views their country as a "great power." It makes one wonder what the Russians really make of it all.

But my point isn't that the United States should have a crystal-clear, perfectly unified foreign policy of the sort that can be made only by dictatorships. My point is that it is largely up to Clinton, not Obama, to determine what kind of secretary of state she will be. And although she can choose her issues and pick her moments, so far she has mostly made headlines by accident. Her recent speech at the Council on Foreign Relations, billed as an important policy statement, was bland and predictable. What we know of her official views on Russia can be encapsulated by Biden's vapid expression "let's press the reset button." She has engaged in some amusing back-and-forth with the North Koreans -- I give her high marks for getting them angry enough to hurl insults ("she looks like a primary schoolgirl and sometimes a pensioner going shopping") -- but we don't know yet how she thinks that problem will be solved.

I'm not sure that Clinton, or any secretary of state, needs to have an overarching "theory" in order to explain her views. But it is up to her to tell us what she thinks is important, and why. If she hasn't done so yet, that isn't the president's fault.

Sun, 02 Aug 2009 08:45:10 GMT

О банках и пакетах мер по выходу из кризиса
Michael Boskin
Первые признаки подъема в производстве, дают надежду на некоторое скромное оживление после текущего глубокого глобального экономического спада. Но сильный и длительный экономический подъем маловероятен до тех пор, пока не будут приведены в порядок ядовитые активы, отравляющие балансовые отчеты финансовых учреждений и сбивающие с толку высокопоставленных чиновников практически повсюду.

Финансовая система – это сложное взаимодействие кредиторов и заемщиков, покупателей и продавцов, держателей сбережений и инвесторов. Когда она успешно функционирует, она уравновешивает риск и награду, а также новшества и безопасность.

Банки и другие финансовые фирмы берут ссуды на короткий срок – в последние годы все больше у коммерческого рынка ценных бумаг, а не у депозитов – а предоставляют кредиты на длительный срок по более высоким процентным ставкам, принимая на себя как кредитный риск (неплатежа), так и риск процентных ставок. Положительный момент – это то, что увеличение заёмного капитала для повышения прибыли увеличивает доходы, а отрицательный – то, что это связано с риском. Тогда не удивительно, что у крупных финансовых фирм, которые потерпели неудачу – Bear Stearns, Fannie Mae и Freddie Mac, а также AIG и Lehman Brothers – был самый высокий заёмный капитал, в 30 или 40 раз превышающий их капитал.

С 2002-2007 гг. триллионы долларов были отданы в кредит на субстандартную и стандартную ипотеку, автомобили, кредитные карты, коммерческую недвижимость, частные акции и так далее; при этом (большинство) заемщиков и кредиторов исходили из того, что устойчивый глобальный рост, растущие цены на жилье и дешевые общедоступные краткосрочные кредиты продолжатся в обозримом будущем. Как только музыка закончилась, активы упали в цене. Сложность секьюритизированных пулов ссуд, которые были проданы по всему миру – на взаимной основе с прилавка – как части разных долей, означала, что никто не был уверен в том, кто чем владеет, и во сколько это оценивается.

Эта трудность в оценке теперь так называемых ядовитых активов остается в центре сегодняшних кредитных трудностей. Мощный ответ со стороны центральных банков и министерств финансов ослабил напряжение. Средства коммерческих бумаг Федеральной Резервной Системы США помогли заново открыть рынок коммерческих бумаг (хотя другие его средства были менее успешными).

Отметка на барометре напряжения, за которым внимательно наблюдают эксперты – LIBOR-OIS (Внезапный Индексированный Своп) – заметно упала со своих стратосферических кризисных показателей. Некоторые правительственные программы сокращаются из-за недостатка спроса. Но остается мало новой секьюритизации и предложений банковских долгов без правительственной поддержки.

Первоначальная идея для американского правительства скупить ядовитые активы (их часть) с помощью $700 миллиардов Программы по спасению проблемных активов (TARP) уступила место вливаниям капитала (и автоматическим пакетам мер по выходу из кризиса). На новую государственно-частную инвестиционную программу министра финансов Тимоти Гейтнера по скупанию ядовитых активов мало желающих, несмотря на субсидированное финансирование без права регресса. Так что, ядовитые активы остаются на балансовых отчетах банков (и других учреждений).

Могут ли банки получать достаточно прибыли в течение довольно длительного времени, чтобы выиграть время для того, чтобы списать менее заметные убытки и позже повысить частный капитал в более сильной экономической системе? Или эти убытки являются настолько крупными – и существует опасность, что они вырастут еще больше по мере того, как добавятся другие (например, коммерческая недвижимость) – что постепенное оздоровление является маловероятным, если не невозможным?

Оценки убытков по американским ссудам и ценным бумагам варьируются в пределах от чуть менее $1 триллиона почти до $4 триллионов. МВФ оценивает их в $2,7 триллиона, но диапазон неуверенности огромен. Более половины принадлежат банкам и брокерам-дилерам. И подобные проблемы существуют в Западной Европе (например, в отношении ссуд, выданных Восточной Европе) и Азии.

Постепенность и доходность, а также в конечном счете американские облигации Брэди, подействовали во время латиноамериканского долгового кризиса 1980-х гг. Но тяжелая экономика снизит стоимость ядовитых активов и сделает еще больше активов ядовитыми. Например, результатом снижения цен на жилье будет увеличение количества семей с отрицательным собственным капиталом – когда ипотека стоит больше, чем дом. Это способствует невыполнение денежных обязательств, что увеличивает потери права выкупа и понижает стоимость ценных бумаг под залог ипотеки на бухгалтерских книгах финансовых фирм.

Высокопоставленным чиновникам в случае необходимости нужен План B, сделанный по образцу быстрого урегулирования неплатежеспособных сбережений и ссуд в Америке в начале 1990-х гг. вместе с продажей ядовитых активов большими блоками (чтобы воспрепятствовать так называемому неблагоприятному отбору из предложений цены). История поучительна.

Из $500 миллиардов, которые были нужны Америке для Корпорации по урегулированию (что эквивалентно $1¼ триллиона в настоящее время), $400 миллиардов вернули в результате продажи активов по чистой стоимости $100 миллиардов, что составляет одну десятую от $1 триллиона, который по предсказаниям частных прогнозов был наихудшим сценарием. Последним штрихом на пакете мер по выходу из кризиса ядовитой ипотеки и других активов скорее всего будет более высокий процент от более крупной суммы, но все же гораздо меньше номинальной стоимости ссуд, потому что базовые активы во многих случаях сохранят значительную ценность.

В дополнение к пакетам мер по выходу из кризиса и планам в отношении ядовитых активов, правительства во всем мире хотят, чтобы центральные банки контролировали макроэкономический и общий риск финансового сектора (вместо того, чтобы ставить в центр внимания отдельные фирмы). Администрация Барака Обамы благословит на это Совет Федерального Резерва, который, согласно его репутации, распознает кризисы слишком поздно. Государственный Банк Англии стремится получить подобные полномочия. Европейский Союз хочет учредить Европейский Совет по системному риску, который будет состоять из национальных директоров центробанков под председательством Европейского Центрального Банка.

Что сделают эти центральные банкиры для того, чтобы предоставить совет относительно макроблагоразумного риска? Требовать урегулирования в больших дисбалансах текущего счета? Призывать к сокращению налогов, расходов и правительственного долга, которые являются первичными системными рисками? Сделав это, можно подвергнуть опасности независимость валютной политики и усилить угрозу будущей инфляции.

Навести порядок с финансовыми учреждениями, которые являются слишком крупными для того, чтобы потерпеть неудачу, будет нелегко. Текущую систему, которая разрешает приватизированную прибыль от принятия на себя риска, связанного с использованием заёмного капитала для повышения прибыли, но национализирует убытки в случае провала, необходимо изменить, чтобы избежать эпизодических финансовых обвалов.

Чтобы уравновесить выгоду масштаба и возможностей с национализированными убытками налогоплательщиков, фирмы, которые являются слишком крупными для того, чтобы потерпеть неудачу, должны быть обязаны иметь более крупный капитал, и сумма должна расти непропорционально размеру. Преобразование некоторой части долга в акции при предопределенных угрожающих платежеспособности условиях обеспечит дополнительный слой защиты. Добавьте более высокую планку для правительственных пакетов мер по выходу из кризиса, и эти более сильные стимулы заставят частные финансовые учреждения и инвесторов брать на себя ответственность до того, как разразится катастрофа.

Майкл Д. Боскин – профессор экономики T.M. Фридмана и старший научный сотрудник Хуверского Института в Стэнфордском Университете. Он был председателем Президентского Совета Экономических Советников при Президенте Джордже Х.В. Буше в 1989-1993 гг.

Sun, 02 Aug 2009 08:43:12 GMT

Нам нужен свой Бруно
Для меня эпоха Путина началась не с Путина, а со «Старых песен о главном», созданных Константином Эрнстом и Леонидом Парфеновым. Первый выпуск вышел в ночь с 1995 на 1996 год, когда еще никто не мог представить, что либеральная риторика станет анахронизмом, ностальгия по СССР – главным трендом, а «эту страну» заменит «наша страна», люди будут вешать на дачных участках российские флаги и привязывать георгиевские ленточки к автомобилям. Что, собственно, сделали Эрнст с Парфеновым?
«Круто – это отстой, отстой – это круто», – так в свое время сформулировал краеугольный тезис современной медийной культуры Брет Истон Эллис. Искусство продюсера – угадать момент, когда общество уже переело того, что считалось «крутым», и ощутило смутный позыв к рвоте.
В перспективе, телевизор может разболтать незримые винтики, соединяющие общество, и привести к жестким социальным конфликтам. Единственный способ вернуть мир – это провести глобальную ревизию ценностей, авторитетов и социальных барьеров, показать их ничтожество. Сделать то, что придумал Саша Барон Коэн, пройдясь в нарочито отвратных масках по всем этажам американского общества, пока это общество не задохнулось от смеха над собой. Это лучше, чем задохнуться в крепких руках ненавидящего тебя соседа.

В 1995 году крутым по-прежнему считался западный рокопопс, а вся многомиллионная страна, собравшись за новогодним столом, продолжала упорно петь советский «отстой». Эрнст и Парфенов взяли этот отстой, пригласили звезд, упаковали в современный глянцевый видеоряд и предложили зрителю. Я полагаю, что в ту ночь телевизор впервые из «этого телевизора» стал «нашим телевизором», то есть из игрушки интеллигенции и примкнувших к ней мажоров превратился в то, чем должен быть – массовое развлечение.

Кстати, интеллигенция и мажоры тоже оценили проект тогдашнего ОРТ. Это был, если хотите, момент единения нации, предвосхитивший консенсус нулевых. Обнаружилось, что кроме «совка» у нас нет ничего общего: нет универсального языка символов, смыслов, эмоций, который одинаково понятен и элите, и народу. Бутерброд с докторской колбасой называют любимой едой и Путин, и Аркадий Новиков, и миллионы других людей. Про фаланги крабов такого не скажешь. Конечно, превращение в «наш телевизор» было не одномоментным, а растянулось на годы, тем не менее, оно совершилось, правда, ценою потери интеллигенции с мажорами. «Я телевизор не смотрю», – звучало рефреном в салонах, интервью «селебритиз» и курилках нулевых. Блогосфера – та вообще назвала телевизор «говноящиком».

Штука, правда, в том, что круто – это отстой, отстой – это круто. Прошло 14 лет. Сейчас опять нужны «старые песни о главном», но их нет. Нельзя же, в самом деле, превратить «фишку» «духовность» – новый тренд интеллигенции и мажоров – в массовый продукт. Духовность – это бледные лица, скорбь и завывания, а не «пятки почесать», как справедливо описывает функцию телевидения Константин Эрнст. Не могу представить, чтобы кондаки и тропари вперемешку с пастырскими наставлениями собрали кого-то у экранов.

Похоже, мы имеем сейчас гораздо более разобщенное общество, чем прежде. Уже выросло и оперилось поколение людей, не знакомых с «совком». В реальном времени мы наблюдаем его отдельных представителей в том же «Доме-2», и зрелище это вызывает неконтролируемую ярость оголтелой интеллигенции и богоносной бюрократии, хотя в передаче нет ничего ужасного: простые мальчики и девочки учатся проговаривать свои чувства и анализировать отношения. Делают они это, как умеют, то есть плохо, местами отвратительно. Так или иначе, они – другие, не такие, как условные «мы», их хочется вырубить, будто, закрыв «Дом-2», мы восстановим гармонию. Скорее, мы просто закроем глаза на то, что гармонии больше нет. Мы стали разными, и нам все сложнее понимать друг друга, проще вырубить и закрыть.

Что-то такое, наверное, чувствуют люди, которые делают телевидение, пытаясь раздать всем сестрам по серьгам, вводя блоки для бабушек и мажоров, пижонов и интеллигентов в плохих ботинках. Общественная разобщенность закрепляется и превращается в категории маркетинга. Нет больше телезрителей, есть ниши и адресные группы. Но телевизор – не журнал, который человек покупает за деньги. Телевизор общедоступен. Нужно быть готовым к тому, что бабушка посмотрит «Дом-2» и офигеет. Уже офигела. Дифференциация вещания публикует различия, которые зажатому в своем мирке человеку не были очевидны. В перспективе, телевизор может разболтать незримые винтики, соединяющие общество, и привести к жестким социальным конфликтам. Единственный способ вернуть мир – это провести глобальную ревизию ценностей, авторитетов и социальных барьеров, показать их ничтожество. Сделать то, что придумал Саша Барон Коэн, пройдясь в нарочито отвратных масках по всем этажам американского общества, пока это общество не задохнулось от смеха над собой. Это лучше, чем задохнуться в крепких руках ненавидящего тебя соседа.

Sun, 02 Aug 2009 08:40:38 GMT

Вице-президент Национального института системных исследований проблем предпринимательства Владимир Буев:. "Малый бизнес уходит в тень"
Работают ли новые законы и правительственные программы, реально ли открыть свое дело на государственный грант и нужно ли вообще тратить деньги на тех, кто не имеет никакого опыта предпринимательства, в интервью «НИ» рассказал вице-президент Национального института системных исследований проблем предпринимательства (НИСИПП) Владимир БУЕВ.

– Владимир Викторович, в чем выразился главный удар кризиса по малому и среднему бизнесу?

– Удар был очень сильным, и выразился он, прежде всего, в потерях платежеспособного спроса. Если у населения нет денег или оно придерживает их до лучших времен, понятно, что спрос падает. Вместе с тем если в крупном бизнесе мы видим падение объемов производства, сокращение занятых, то в малом этого пока нет. Здесь наблюдается падение объемов выручки и увеличение объемов теневых оборотов, но в целом сектор растет.

– Чем это объяснить?

– Дело в том, что, так же как и при благоприятной рыночной конъюнктуре, в неблагоприятных условиях, а тем более в кризис, увеличивается и количество малых предприятий, и вообще предпринимательская активность. Просто если в первом случае речь идет о добровольных предпринимателях, то во втором – о вынужденных. В крупном бизнесе сейчас сокращаются и зарплаты, и персонал. Люди, оказавшиеся на улице, не всегда идут регистрироваться в службы занятости, многие открывают свой бизнес. У них поневоле просыпается предпринимательская активность.

– Вы сказали, что растут теневые обороты малого и среднего бизнеса. Поясните, почему?

– По данным наших исследований, с 2001 года наблюдалось «обеление» этого сектора. Объем теневого производства ежегодно сокращался по двум сегментам: по так называемому внутреннему офшору, когда средства официально проходят по счетам, а потом по каким-то схемам выводятся из оборота в наличную сферу, и просто по расчетам наличными, без фиксации в договорах и проведения по счетам. Однако в прошлом году в обоих случаях наметилась обратная тенденция – бизнес уходит в тень, чтобы меньше платить налогов. Это происходит, потому что снизился платежеспособный спрос, а административная нагрузка не уменьшилась.

– Какие еще проблемы помимо низкого спроса беспокоят малый бизнес?

– Те же, что и прежде, – административная нагрузка и отсутствие ресурсного обеспечения. Сейчас почти невозможно получить кредиты. Если раньше работали микрофинансовые организации, формальные и неформальные ростовщики, то сейчас и этот сектор закрылся. А административная нагрузка остается высокой. Здесь хоть и приняли ряд законов, в том числе новый закон о защите прав предпринимателей при проведении госнадзора, но они не работают. Предприниматели жалуются: как ходили к ним контролеры, так и ходят. Да, теперь для этого нужно разрешение прокурора, но, если внимательно прочитать закон, можно сначала провести проверку, а прокурора поставить в известность уже потом.

– Вы говорили о вынужденных предпринимателях. Так ведь и власти сейчас активно зовут народ в малый бизнес, обещают дать деньги на развитие. Есть перспективы у этой идеи?

– Вынужденное предпринимательство в принципе не перспективно. Человек должен заниматься тем, чем он хочет. Как только у него появятся другие возможности, он тут же уйдет из бизнеса. Не многие здесь закрепятся. Что касается, например, раздачи грантов по федеральной и региональной программам, не факт, что эти средства будут эффективно использоваться. Гранты – небольшие, создать на них реальный бизнес невозможно. Получит человек средства, полгода-год не будет никуда ходить возмущаться, будет использовать эти деньги якобы на бизнес или просто проедать.

– А на 60 тыс. руб. разве можно начать хоть какое-нибудь дело?

– На эти средства ничего сделать нельзя. Даже если открывать маленький бизнес – парикмахерскую, кафе или скромный автосервис, ни на что не хватит. Все деньги сразу уйдут на одну только арендную плату, даже если снимать помещение где-нибудь на окраине. А ведь надо еще купить оборудование. Может получиться, если, например, сидеть дома, вышивать крестиком, а эти средства пустить самому себе на зарплату. Но это по большому счету уже не бизнес. Я против того, чтобы просто раздавать гранты безработным, которые будут открывать свой бизнес в условиях кризиса. Нужно поддерживать тех, кто уже состоялся. Ведь в некоторых секторах малого бизнеса ситуация, напротив, улучшилась. Возьмем, к примеру, автосервис. Сейчас стали меньше покупать дорогих машин и вообще новых авто. Больше используют подержанный транспорт. Соответственно падает спрос у крупных дорогих автосервисов, которые обслуживают различные сети, и увеличивается у недорогих, порой полулегальных, поскольку старые машины чаще ломаются.

– Ваш институт составил региональный рейтинг развития малого и среднего бизнеса. В каких субъектах Федерации положение лучше, в каких хуже?

– Я могу назвать тройку лидеров. Это Новосибирская область, Волгоградская и Томская. Правда, эти данные касаются бизнеса, в котором работают от 15 до 100 человек. По микробизнесу, до 15 человек, статистика сейчас не ведется.

– Почему именно эти регионы оказались впереди?

– Я знаком, например, с ситуацией в Томской области и могу сказать, что там всегда был меньший уровень административной нагрузки. Например, затраты на регистрацию предприятий были ниже ожиданий предпринимателей, которые были готовы заплатить, положим, 3,5 тыс. руб., а у них со всем комплексом услуг брали только 3 тысячи. Была проще ситуация с получением лицензии, прохождением сертификации.

– То есть успех определяется условиями, в которых работают предприниматели?

– Есть два взгляда: либо создавать условия для бизнеса, закрепляя законодательно правила игры, либо накачивать его деньгами. В начале 2000-х годов эти точки зрения активно боролись между собой. Первую отстаивало Минэкономразвития, вторую – тогдашнее Министерство по антимонопольной политике. Победил МЭРТ, но тут же отказался от этой идеи, поскольку команда, которая ее продвигала, ушла. Сейчас все больше сводится к тому, чтобы выделять деньги.

– Вы с этим не согласны?

– Я считаю, что более правильный подход – создавать условия, снимать барьеры, а деньги предприниматель должен зарабатывать сам. Если он не может их заработать, найти свою нишу и платежеспособный спрос, то смысла поддерживать его государственными деньгами я не вижу.

– Москва в вашем рейтинге оказалась лишь на 50-м месте. В чем сложности развития малого бизнеса в столице? Ведь здесь больше всего денег, а значит, и спрос выше, чем в других регионах.

– Главная трудность – это величина стартовых вложений, поскольку в Москве все дорого. Даже если получить от властей грант, он весь уйдет на одну аренду, уже ничего не купишь. И потом, здесь многие ниши заняты, поскольку объем товаров и услуг довольно большой. Основная масса регистрирующихся в столице новых предприятий – это фирмы для одной-двух или десяти операций, через которые, например, безналичные деньги превращаются в наличные.

– Понятно, что кризис переживут не все предприятия, а много ли среди них будет малых?

– Часть уйдет, часть останется, но в любом случае этот сектор не умрет. Слишком много стало ниш, в которые не пойдет ни крупный бизнес, ни государство. Вряд ли будет создаваться корпорация по ларькам. А выживет тот, кто будет работать в нижних ценовых категориях. У кого будет дешевле товар, кто больше снизит свои издержки, тот и останется на плаву.

Sun, 02 Aug 2009 08:39:28 GMT

НАТО: Москве надо быть готовой к неприятным сюрпризам
Завтра у НАТО появится новый генеральный секретарь. Генсек – влиятельная фигура, руководящая международным секретариатом организации. Яап де Хооп Схеффер, который немало лично сделал для развития отношений Москвы с альянсом, вчера провел последний рабочий день в штаб-квартире блока. Преемнику Андерсу Фогу Расмуссену уходящий генсек оставил противоречивое наследство.Расмуссен, кажется, настроен позитивно и дал понять, что в скором времени готов посетить Москву.
Под конец срока Схеффера взаимодействие РФ с организацией, по большей части приостановленное после августовского конфликта вокруг Южной Осетии, было возобновлено. Отношения прежде всего по линии военных контактов пока не набрали прежних темпов, но для этого потребуется время.

Расмуссен, кажется, настроен позитивно и дал понять, что в скором времени готов посетить Москву. «Пока на словах все позитивно. Но как все будет развиваться на практике? – заявил «НГ» российский информированный дипломатический источник. – Многое будет зависеть от развития российско-американских отношений. В том числе от ответа Вашингтона по судьбе ПРО США в Восточной Европе, который ожидается в сентябре».

Известно, что Расмуссен – атлантист. Его предыдущая работа на посту премьера Дании показала, что Москве следует быть готовой к сюрпризам, в том числе неприятным. В 2002 году, после того как РФ причислила председательствовавшую тогда в Евросоюзе Данию чуть ли не к странам победившего терроризма (в связи с проведением там Всемирного чеченского конгресса), саммит Россия–ЕС в Копенгагене стал невозможным. Встречу в верхах, оказавшуюся под угрозой срыва, тогда перенесли в Брюссель. «Послужной список Расмуссена не отличается его особым расположением к России. В то же время у нас нет к нему антипатии. Многое будет зависеть от его первых шагов», – сказал дипломат.

Первые шаги Расмуссен сделает в понедельник. На пресс-конференции он, очевидно, представит и свое видение развития отношений альянса с Россией. В преддверии смены генсека НАТО в Конгрессе США прозвучало резонансное заявление помощника госсекретаря США Филипа Гордона, согласно которому Америка могла бы рассмотреть вопрос присоединения России к альянсу. Отвечая на вопросы законодателей, Гордон поставил для этого условия: Москва должна удовлетворять определенным критериям для вступления и быть способной внести вклад в коллективную безопасность; наконец, в альянсе насчет присоединения РФ должен быть консенсус. В штаб-квартире НАТО в Брюсселе поспешили заявить: вопрос приема России в повестке дня сейчас не стоит.

Само упоминание о необходимости для страны соответствовать неким критериям способно вызвать аллергию в РФ, которая имеет многолетний опыт мытарств по согласованию своей заявки о вступлении в ВТО. Вполне обоснованными выглядят опасения, что Запад потребовал бы от Москвы шагов, не соответствующих заявленным российским внешнеполитическим приоритетам или соображениям безопасности. Это, в частности, относится к российским озабоченностям по Кавказу, расширению НАТО и развертыванию ПРО. В Москве, как и в Брюсселе, считают, что если будет работать существующий Совет Россия–НАТО (СРН) – этого уже вполне достаточно. Другой вопрос – как он работает сейчас.

Высокопоставленный американский дипломат сравнил СРН с тихоходным Fiat 500, предположив, что со временем он мог бы разгоняться, как Ferrari. В Вашингтоне считают, что ключ к успеху в том, чтобы определить сферы общих интересов для РФ и НАТО. Это, безусловно, необходимо, но недостаточно. Представляется, что Москве следовало бы воспользоваться приходом нового генсека НАТО, чтобы попытаться реформировать СРН, в частности, превратить его из брифингового центра, где РФ и НАТО излагают друг другу свои позиции, в площадку, где обсуждаются и принимаются конкретные решения. Содействие Вашингтона этому процессу было бы более продуктивно, чем гипотетические заявления о возможности принятия России в НАТО.

Sat, 01 Aug 2009 11:53:13 GMT

Trying to Recover - NYTimes.com
As the economy crawled into 2009, there was never any reasonable doubt about the need for immense federal stimulus. But there was plenty of unreasonable opposition. Only three Republicans voted in February to pass a $787 billion stimulus package, President Obama’s first legislative victory. Ever since, some of Mr. Obama’s Republican opponents have routinely asserted that the ongoing recession is evidence that the stimulus has failed.
Readers' Comments

The assertion was always silly. Now it has been proved wrong. The report on second-quarter economic activity, released on Friday, showed that the pace of contraction slowed markedly from April through June — falling at an annual rate of 1 percent after shrinking at an annual rate of 6.4 percent in the first quarter. If it weren’t for stimulus spending, the contraction would have been closer to 4 percent. From July through September, when the largest chunk of stimulus money is scheduled to be spent, the boost to activity is projected to be even greater.

The good news, then, is that the stimulus is, indeed, cushioning the worst effects of the downturn. Still uncertain is whether it will lay a foundation for future growth or whether, once most all of the money is spent in 2010, the economy will stall or even regress.

Unfortunately, a muted recovery seems to be the most likely scenario. The stimulus, while helpful, was designed for a milder recession than what has actually occurred. So unless the administration and Congress agree on more stimulus, federal spending is unlikely to spark a strong, self-sustaining recovery.

Worse, whatever growth the economy manages to eke out over the next year or so is bound to be constrained by unrelenting foreclosures and tight credit — and the lack of a robust policy response to either.

This week, many of the nation’s big mortgage servicers met at the Treasury Department to discuss their lack of progress in modifying bad mortgage loans. At the end of the day, they committed to modifying 500,000 loans by November. That’s not really a solution.

The issue is not only how many loans are modified, but how they are reworked. The administration has earmarked $75 billion to help servicers reduce troubled borrowers’ monthly payments. But when a homeowner has no home equity — as is increasingly the case with troubled borrowers — the most effective modification is to reduce the loan’s principal balance, restoring some of the lost equity. That’s what the administration should be pressing for.

Economic recovery will also be impaired by the ongoing credit crunch. The stress tests of the nation’s big banks in May — and the banks’ subsequent success at raising new capital — calmed the banking industry. But the underlying problems endure. For instance, bad loans remain on the banks’ books, feeding uncertainty about potential future losses and constraining credit. The administration’s policy seems to be to buy time, hoping that confidence and growth resume gradually and that nothing terrible happens in the meantime. At best, that portends a tepid recovery.

The stimulus is helping, and more stimulus would help even more. But going forward, new policies to stop foreclosures and to jump-start lending must also be part of the plan for economic recovery.

Sat, 01 Aug 2009 11:44:17 GMT

«Газпром» опять утек
«Газпром» в очередной раз уговорил чиновников не повышать для него налоги и сборы. Взамен концерн пообещал новые контракты и цены, которые помогут заткнуть бюджетную дыру в 60 млрд руб.
Но Кудрин, похоже, не верит «Газпрому» на слово: «На совещании у премьер-министра было принято решение, что мы будем проводить мониторинг исполнения этих предложений «Газпрома». И если обещанных доходов не будет, «вернемся» к вопросу повышения НДПИ и пошлин, пригрозил министр.

Три года подряд «Газпром» находит все новые и новые аргументы, почему правительство не должно увеличивать налоговую нагрузку на него. В очередной раз Минфин собирался сделать это с 2010 г., подняв НДПИ на газ минимум на 10% и экспортную пошлину с 30% до 35%. Так бюджет получит дополнительные 60 млрд руб., посчитало министерство. Но «Газпром» снова выиграл: от обоих предложений решено отказаться, объявил вчера вице-премьер, министр финансов Алексей Кудрин. «Газпром» пообещал, что казна получит те же деньги, но из других источников, объяснил министр: концерн «представил список предложений по новым контрактам поставок в другие страны по ценам, которые бы перекрыли эти 60 млрд руб.».

Причина найдется
НДПИ на газ не меняется с 2006 г. (147 руб./1000 куб. м; в 2008 г. «Газпром» заплатил около 80 млрд руб. НДПИ за газ).
В 2007 г. Минфин предложил за пять лет повысить налог впятеро. Но концерн выручил Дмитрий Медведев, тогда председатель совета директоров «Газпрома»: он написал Путину, что из-за аномально теплой зимы компания теряет прибыль.
В 2008 г. «Газпром» сослался на убыточность российских продаж и большую инвестпрограмму, предложив перенести вопрос на 2011 г. (тогда планировалось сравнять доходность внутренних и экспортных продаж).
Газпром
Нефтегазовый холдинг
Основной Акционер – государство (50,002%).
капитализация – 3,77 трлн руб.
финансовые показатели (МСФО, 2008 г.):
выручка – 3,52 трлн руб.
прибыль – 742,9 млрд руб.

Детали этих предложений представители Минфина и «Газпрома» не комментируют.

Оказывается, главные аргументы «Газпрома» — отличный от официального прогноз цены на нефть в 2010 г. и дополнительные объемы экспорта, которые достанутся ему от швейцарского трейдера Rosukrenergo (RUE). Об этом рассказали «Ведомостям» два источника, близких к «Газпрому». А данные по дополнительным контрактам подтвердил участник вчерашнего заседания правительства, где поднимался этот вопрос. Премьер Владимир Путин сказал, что «Газпром» получит новых клиентов в Польше, Венгрии и других странах, что связано с ликвидацией RUE, говорит последний собеседник.

50% RUE — у «Газпрома», 45% — у украинского предпринимателя Дмитрия Фирташа. Компания пока не ликвидирована, хотя своего бизнеса лишилась в начале 2009 г. С 2006 г. RUE была эксклюзивным поставщиком среднеазиатского газа (который закупался у самого «Газпрома») на Украину, часть топлива трейдер перепродавал в Европе — Венгрии, Польше, Словакии, Румынии. В сумме европейский экспорт составлял 5-8 млрд куб. м в год. Но в январе 2009 г., после двухнедельной газовой блокады из-за конфликта России и Украины, RUE убрали из схемы поставок. «Газпром» прекратил продавать ей газ. И клиенты RUE остались без топлива, прежде всего венгерская Emfesz и польская PGNiG (в других странах газ покупала «дочка» «Газпрома» — ZMB). Почти сразу Emfesz и PGNiG начали переговоры с «Газпромом» о перезаключении контрактов; пока документы не подписаны, но обязательно будут, уверен близкий к «Газпрому» источник. А 5-8 млрд куб. дополнительного экспорта — это $400-700 млн в казну от пошлины, считает он, или 14-24 млрд руб. (в прошлом году, по данным концерна, он заплатил за газ пошлин на 462 млрд руб.).

Еще больше будут дополнительные доходы от пошлины по действующим экспортным контрактам, добавляет близкий к «Газпрому» источник. Правда, никакой заслуги компании здесь нет, признает он: «Газпром» просто не согласен с прогнозами Минэкономразвития по ценам на нефть, от которых зависят его европейские цены (меняются за нефтяными с отставанием в 6-9 месяцев). Базовый сценарий министерства на 2010 г. — $55 за баррель. «Газпром» думает, будет больше, отмечает близкий к нему источник, но цифр не называет. В любом случае даже 10% разницы с официальным прогнозом — $1,2-1,5 млрд дополнительной пошлины только от экспорта в дальнее зарубежье и при нынешних объемах (т. е. без учета возможного роста), рассуждает собеседник «Ведомостей». А это 40-50 млрд руб. по курсу на 2010 г.

В разы большую сумму называет участник вчерашнего заседания правительства, ссылаясь на расчеты «Газпрома»: 160,8 млрд руб. дополнительных доходов для консолидированного бюджета и 99,3 млрд руб. — для федерального. И половина этих денег — как раз от повышения прогноза по европейским ценам на газ.

Но Кудрин, похоже, не верит «Газпрому» на слово: «На совещании у премьер-министра было принято решение, что мы будем проводить мониторинг исполнения этих предложений «Газпрома». И если обещанных доходов не будет, «вернемся» к вопросу повышения НДПИ и пошлин, пригрозил министр.

Sat, 01 Aug 2009 11:42:25 GMT

Таможенники во Вселенной
Кризис заставляет правительства стран вводить жесткие протекционисткие меры. Уже заговорили о протекционистской войне, которая осложнит не только международную торговлю, но и международные отношения. Логично, что и Россия придерживается той же тактики.
Желание производителя что-нибудь изготовить – ничто без желания потребителя товар приобрести. Если две стороны не понимают друг друга, не выйдет никакой национальной экономики. Но производитель по старинке и, что обидно, при помощи государства пытается загнать потребителя в угол.
Новый вариант протекционизма до боли напоминает старый, простой, как мычание. Закрыть границу и сократить потребительскую линейку до одной ассортиментной единицы. Помните, ведь вы еще помните? Магнитофон? «Романтика». Пылесос? «Вихрь». Холодильник? «ЗИЛ». Стиральная машина?! «Вятка-автомат». Хранить деньги? В сберегательной кассе. Знаешь прикуп? В Сочи. Самолетами? «Аэрофлота». Взять? Да поделить! А лучше просто закрыть. Госмашина времени, в отличие от «Вятки-автомата», которая давно сломалась, работает исправно и воспроизводит одну и ту же модель – изоляционистскую.
Может, надо зайти с другой стороны? Ввести протекционистские меры, помогающие произвести на свет новых людей, которые захотят покупать то, что отечественная промышленность способна изготовить? Это будет дешевле и эффективнее, чем переделывать государство под нужды гражданина.

Последние дни широко обсуждается вопрос, неужели история «АвтоВАЗа» подошла к той роковой черте, за которую завод уже не перевалит. Как сказали какие-то бойкие эксперты: «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца».

Не будем упиваться чувством злорадства, которое испытывают многие, кому хоть раз удалось поездить на машине тольяттинского завода, – оно не достойно мыслящего автомобилиста. Людям, которые уже лишились или скоро лишаться работы и зарплаты, можно только посочувствовать. Удручает другое – бессмысленность грандиозных усилий, потраченных обществом и государством на спасение завода. Много лет каждый, кто покупал импортную машину, платил в казну немалые деньги в виде таможенных сборов. Пошлины, росшие из года в год, служили протекционистским забором, за которым должен был счастливо развиваться российский автопром. Но он не мог жить счастливо без правительства, поэтому правительство все время давало ему деньги. Последнее, вернее, крайнее, как сказали бы парашютисты и дайверы, вливание составило 25 млрд рублей. Но и оно не спасло. Скорее всего, 25 млрд окажутся именно крайними, потребуется еще и еще. Вот это по-настоящему обидно. Что ни делай – а не выходит ничего.

Кризис заставляет правительства стран вводить жесткие протекционисткие меры. Уже заговорили о протекционистской войне, которая осложнит не только международную торговлю, но и международные отношения. Логично, что и Россия придерживается той же тактики.

Намерение властей поддержать отечественного производителя становится все более очевидным. Намерение жесткое. Декларируется оно последовательно, наступление осуществляется по всем фронтам. Патриотичный потребитель, по идее, должен это намерение властей поддерживать. Хорошо бы и нам, как немцам, покупать свои машины, как аргентинцам – свою говядину, как американцам – свои лекарства, как китайцам – свой ширпотреб. Будет и работа, и зарплата, и выход из кризиса. Но почему-то потребитель ощущает смутное беспокойство: пир потребления закончился, начинаются разгрузочные дни. Потребитель, наученный горьким опытом с автопромом, пугается, что его заставят сесть на вынужденную диету.

Министр промышленности и торговли Виктор Христенко уже пообещал возрождение отечественного легпрома. С китайскими пуховиками мы простились в момент закрытия Черкизовского рынка. Означает ли это, что по осени можно ждать отечественных?

Заместитель министра промышленности Юрий Борисов взялся за навигаторы. Таможенные пошлины на GPS-устройства правительство собирается повысить вдвое, чтобы дать дорогу системе ГЛОНАСС. «В нынешних условиях нужна агрессивная, но обоснованная таможенная политика, для того чтобы дать возможность развиваться российским предприятиям, в том числе ОПК, чтобы они могли делать конкурентоспособную продукцию гражданского назначения», – сказал замминистра. Означает ли это, что надо ожидать резкого качественного скачка в развитии ГЛОНАСС, которая пока проигрывает американской навигационной системе? Эксперты (ох уж эти эксперты, которые вечно все принимают в штыки) обещают рост серого импорта, скачок цен на GPS-устройства, на иномарки со встроенным навигатором и до кучи недополучение доходов российским бюджетом. Про качественный скачок – молчок.

Свиной грипп (так совпало) практически запустил протекционистскую машину в еще одной отрасли – туристической. Миллионы долларов и евро ежегодно утекают за границу в карманах широких штанин российских туристов и их детей, желающих изучать английский. И сами туристы утекают, а могли бы, как сказал главный государственный санитарный врач Геннадий Онищенко, выбрать для отдыха «прекрасное Подмосковье, сказочный Байкал, легендарное, овеянное легендами, песнями, сказаниями, былинами наше Сочи». Означает ли это, что сочинские и подмосковные цены, овеянные легендами, вошедшие в сказания и оплаканные не одним отцом семейства, пойдут вниз, а сервис резко улучшится? Вчера на «Эхе Москвы» Онищенко был куда более реалистичен: «Сочи очень дорогое. И я думаю, что властям Краснодарского края и города надо очень многое сделать». К Олимпиаде сделают.

Таможня, которая по определению служит форпостом протекционизма, тоже спешит с инициативами: предложили снизить порог для необлагаемого ввоза вещей частными лицами с 65 тыс. рублей до 20 тысяч. В Федеральной таможенной службе подготовлен законопроект, который обяжет всех граждан, въезжающих в Россию и имеющих наличными сумму более 10 тысяч долларов, объяснить их происхождение. То есть протекционистские меры здесь явлены в своем самом чистом виде – ограничить ввоз не товаров, но денег. Совершенно по марксистской формуле: товар – деньги – товар. Ведь главный товар в России – деньги.

Ну, положим, патриотичный потребитель все это может перетерпеть, жила бы страна родная и родная экономика. Но пример с «АвтоВАЗом», самый наглядный, не дает расслабиться. Нет веры в отечественного производителя, который возродится из пепла благодаря государству и гражданам, чьи кошельки оно изрядно растрясет.

Президент Дмитрий Медведев на заседании Совбеза сетовал, что нет у нас суперкомпьютеров, а если есть, то совершенно не востребованы, не пользуются ими отечественные производители. Всего одна модель самолета «существует в цифровом виде», остальные на допотопном ватмане. Без современных технологий не создать конкурентоспособную продукцию, «которая будет правильно восприниматься потенциальными покупателями», сказал Медведев.

Невозможно всей душой не согласиться с президентом, который так ясно формулирует основной постулат конкурентной экономики. Желание производителя что-нибудь изготовить – ничто без желания потребителя товар приобрести. Если две стороны не понимают друг друга, не выйдет никакой национальной экономики. Но производитель по старинке и, что обидно, при помощи государства пытается загнать потребителя в угол. Последняя история со скайпом – тому яркий пример. Не хотят и не могут сотовые операторы конкурировать со скайпом и пытаются отнять у потребителя свободу разговаривать сколько душе угодно. Хотят, чтобы мы оплачивали эту свободу по грабительским тарифам. Никакого товара, кроме денег, не хочет производить российский производитель. А лучше сразу отнять чужие.

Новый вариант протекционизма до боли напоминает старый, простой, как мычание. Закрыть границу и сократить потребительскую линейку до одной ассортиментной единицы. Помните, ведь вы еще помните? Магнитофон? «Романтика». Пылесос? «Вихрь». Холодильник? «ЗИЛ». Стиральная машина?! «Вятка-автомат». Хранить деньги? В сберегательной кассе. Знаешь прикуп? В Сочи. Самолетами? «Аэрофлота». Взять? Да поделить! А лучше просто закрыть. Госмашина времени, в отличие от «Вятки-автомата», которая давно сломалась, работает исправно и воспроизводит одну и ту же модель – изоляционистскую.

Но разве не ясно, что и техническое отставание системы ГЛОНАСС от GPS, и эстетическое несовершенство российских штанов по сравнению с итальянскими и даже китайскими, дороговизна курортов Краснодарского края и отсутствие суперкомпьютеров – последствия изоляционизма советской экономики? Отечественная промышленность затормозила во второй половине ХХ века, застыла в горделивом пренебрежении к потребностям «пипла», который и так «схавает». Скажет спасибо за то, что есть. Но пипл, устав от дефицита, восстал и систему уничтожил. Революция 90-х – революция голодных потребителей, которым не дали колбасы и видеомагнитофонов. Бывшие фарцовщики, уважавшие интересы потребителя, закономерно вышли в олигархи.

Вернуться в прошлый век, конечно, можно. Для госмашины времени нет ничего нереального. Она сама творит реальность. Закрыть границу, никого не впускать и не выпускать, перестать сертифицировать западную продукцию для продажи в России, поднять на 1000 процентов пошлины, еще раз дотировать «АвтоВАЗ». Можно все.

Но что делать с армией выросших в путинской стабильности потребителей, которые уже видели Лондон и Коста-Дораду, одеты в «Левайс» и не помнят позора джинсов «Верея», пользуются джипиэсом и не хотят «Лады-Калины» даже с бесплатным ГЛОНАССом? Былинами о Сочи их не проведешь. Может, надо зайти с другой стороны? Ввести протекционистские меры, помогающие произвести на свет новых людей, которые захотят покупать то, что отечественная промышленность способна изготовить? Это будет дешевле и эффективнее, чем переделывать государство под нужды гражданина.

Но не быстрее. Пока вырастет поколение новых аскетов, китайские драконы будут бороздить Вселенную и продавать марсианам пуховики для одноразовой депортации, а мы – вводить таможенные барьеры на подлете к планете Земля с российской стороны.

Sat, 01 Aug 2009 11:37:50 GMT

Бесцветная революция
То, что в Киеве называлось революцией, в Кишиневе именуется просто потерей коммунистами большинства в парламенте. Так теперь выглядит настоящая революция – безо всякого цвета.

О том, что все может кончиться не только без погромов, как в прошлый раз, но и без привычного абсолютного большинства, молдавские коммунисты догадывались задолго до объявления результатов exit-polls, не суливших им ничего хорошего. И в интервью, которые раздавал президент Воронин накануне закрытия избирательных участков, он временами словно забывал о необходимости демонстрировать нерушимую веру в победу молдавского коммунизма. Получалось это неубедительно, особенно на фоне вполне конструктивных рассуждений о необходимости широкой коалиции и вполне обидных предположений о том, как передерутся оппозиционные лидеры, когда придет пора делить портфели.

И, конечно, вспоминал и ставил в пугающий пример Украину.

Сама молдавская история с географией располагает к таким сравнениям, тем более что канва нынешнего молдавского сюжета неизбежно вызывает «оранжевые» аллюзии. И не должно смущать то, что может показаться натяжкой.

Особого «оранжевого процесса» в Молдавии не наблюдалось, и сравнивать с морозной киевской революцией то, что происходило в Молдавии в апреле, не станет ни один поклонник исторических аналогий.

Да и отступник Мариан Лупу, до апреля верный коммунист, к повторным выборам превратившийся едва ли не в ключевую фигуру оппозиции, не слишком тянет на роль Ющенко или Тимошенко. Но дальнейшее развитие событий представляется до боли знакомым и щедрым на параллели. Коммунисты выглядят теперь Януковичем, обреченным на победу и дальнейшую жизнь в оппозиции. А оппозиция, в которой, правда, имеются вполне партхозактивные персонажи, занимает свои «оранжевые» скамьи, но никаких объективных признаков того, что у них с объединением получится лучше, чем у украинских соседей, не наблюдается. И если Киев радует мир бесконечным варьированием коалиций, то Кишинев в том же духе теперь будет искать президента, для выбора которого требуется 61 голос – притом что контролирует оппозиция от силы 53.

Здесь, правда, есть нюансы. В оппозиции строят планы, которые и не снились украинским оранжевым. Они не отправили в историю своего Кучму и его наследника, Владимир Воронин по-прежнему остается президентом. Но он теперь не просто «хромая утка», для него все немного хуже: он оказался в той ловушке, которую сам и сконструировал. Вынужденный оставить президентское кресло, он сделал все для того, чтобы обесценить его значимость, явочным порядком назначив главным в стране пост спикера. Но теперь единственным, что в рамках получившейся арифметики могут сделать оппозиционеры, не оглядываясь на коммунистов – это как раз то самое спикерское место и занять. И их не слишком пугает уже исследованный Молдавией тупик с выявлением президента. Теперь распускать парламент президент может только через год. А за это время можно очень многое успеть сделать, учитывая, что большинство в парламенте, при грамотной работе, может многое поменять: от силовых структур до масс-медиа. В общем,

коммунисты вместе со своим вожаком рискуют самым трагикомическим образом оказаться жертвами того порядка, который они так кропотливо выстраивали для себя.

На вопрос о возможности трансформации молдавских коммунистов во что-нибудь более современное, в Молдавии всегда отвечали: не с Ворониным. То есть людей с современными взглядами в партии всегда было достаточно. Но поскольку эта партия была властью, любые идейные искушения легко гасились прагматическими выгодами, от того что и безо всякой эволюции имелось. Обычная модель, которая безотказно работала в условиях контрольного пакета. Но теперь разрушителем монополии выступил один из лидеров партии – Мариан Лупу. И хоть все понимают, что для него это было всего лишь эффективным способом борьбы за президентство, тем более становится очевидным, что теперь для комфортного самовыражения открываются совершенно новые варианты. И вряд ли правы конспирологи, считающие Лупу эдаким воронинским проектом по расширению коалиции в парламенте. Во-первых, слишком успешно выступила Демократическая партия, которую возглавил Лупу, а в ней слишком много народу, всерьез опасающегося, что в случае коалиции с коммунистами им просто перестанут подавать руку. А во-вторых, все слишком хорошо помнят опыт Юрия Рошки, некогда отчаянного народнофронтовца, который пошел на союз с Ворониным и сегодня со своей Христианско-демократической народной партией не дотягивает даже до 2%.

Но даже эти расчеты оппозиции сулят вполне украинскую интригу.

Без Лупу либеральная оппозиция не сможет даже назначить спикера, а Лупу предлагает широкую коалицию, которая выглядит еще более эфемерной, чем альянс украинских «оранжевых».

И это только оттеняет тот факт, что украинский 2004-й действительно случился. Традиционная власть уходит. Что с ней будет дальше, теперь вопросом актуальной политики не является. И может статься, в конечном итоге коммунистам придется меняться хотя бы для того, чтобы безо всяких надежд на превращение в евро-социалистов остаться «просто Януковичем», который кто угодно, но никак не Кучма.

Но есть у этой бури в маленькой стране и другой, не столь молдавский, но от этого более поучительный ракурс. От аналогий на нашем во многом схожем пространстве не уйти. Про Украину, самую из них очевидную, сказано всеми, но не она в этом плане самая интересная.

Маленькая страна, которая даже не интересует строителей глобальных трубных проектов, оказывается типичной для всего СНГ.

Между прочим, первый кризис Содружества случился именно в Кишиневе, в далеком уже 97-м году, когда на очередном саммите СНГ коллектив единомышленников впервые спросил у Москвы, какие у него будут все-таки бонусы от признания Москвы главной. Молдавия вызывает аллюзии с Украиной 2004-го, но она же и немного Белоруссия начала 90-х, просто надо вспомнить, как все начиналось, когда еще не было никакого Лукашенко. Романтики-народнофронтовцы, поднимавшие белорусские стяги и реанимировавшие белорусский язык, они даже почти побеждали на выборах. Конечно, им не дали победить, конечно, административный ресурс, все так. Но они так и не успели стать своими для тех, кто в итоге потом много лет кряду будут голосовать за Лукашенко.

Юрий Рошка хоть остался в Молдавии. Иные, поскольку Румыния не пришла к ним, предпочли соединиться с Румынией в частном порядке. И румынское для почитателей коммунистов стало таким же пугалом, как для почитателей Кебича, а потом Лукашенко – литературный белорусский. Только в Молдавии народнофронтовцы все-таки идейно выжили – может быть, слишком близка была Румыния, которая для молдаван была не просто Румынией, а Европой. А Европа под боком кое-что значит даже для коммуниста Воронина, в самые трогательные минуты единения с Москвой не забывающего о европейской интеграции. Член ГУАМ, который этот ГУАМ критикует, но не собирается из него выходить – это ли не символ СНГ, каким может себе позволить быть страна без громадья глобальных планов?

Молдавия – маленькая страна, в этом смысле она еще и европейская Киргизия, незаметная и бедная, только здесь даже негде поставить военную базу.

Молдавия, кажется, всех интересует самым честным образом: просто государство, с которого никаких выгод, ни военных, ни энергетических, так – один номинальный голос в международных организациях, некая государственная единица, то, что произносится через запятую.

Да, похоже на Украину, но Украина – это символ, это чемпионат Европы по футболу и крупнейшая страна континента. А у Молдавии все амбиции – стать членом еще какой-нибудь международной компании в качестве все той же государственной единицы. В общем, Люксембург. Только очень бедный. И поэтому происходит в такой стране все то же самое, что и везде на наших путаных широтах.

Здесь растет новое поколение, которое уже не говорит по-русски и которому достаточно лишь намекнуть, что голосовать за коммунистов – это просто привычка, от которой легко избавиться. И примерно то же самое – с Россией, которую во время войны с Грузией не до конца поняли даже в Приднестровье.

Все, что везде – но в Молдавии происходящее повсеместно происходит средневзвешено. Как в идеальном эксперименте. Здесь ничего не искажено размерами, устремлениями и амбициями. Это, как считается, последняя страна Европы, где правят коммунисты. Но это тоже игра слов, потому что в других местах это называется суверенной демократией или вертикалью власти, которую, кстати, придумали не в Москве, а в Минске. Все по-честному и беспримесно. И еще отсюда уезжают – тоже как отовсюду, только отсюда ближе в любую сторону.

То, что в Киеве называлось революцией, здесь теперь именуется просто потерей коммунистами большинства в парламенте. Так теперь выглядит настоящая революция – безо всякого цвета. У эксперимента только один изъян: он идеален. Молдавия – слишком типичная для СНГ страна, чтобы его результаты были актуальны для кого-то еще.

Sat, 01 Aug 2009 11:32:02 GMT

Deutsche Bank: мировая экономика оказалась перед угрозой второй волны финансового кризиса
Мировая экономика оказалась перед угрозой второй волны финансового кризиса - массового невозврата кредитов как со стороны потребителей, так и многочисленных предприятий и компаний, включая крупнейшие из них. Об этом предупредил глава крупнейшего банка Германии Deutsche Bank Йозеф Аккерман. Его выступление, сделанное в минувший четверг в Цюрихе на встрече банкиров, широко цитируют сегодня деловые СМИ Евросоюза.

"Нынешний кризис состоит из серии землетрясений с меняющимися эпицентрами. Следующая волна потрясений - просроченные займы. Те банки, которые до сих пор достаточно хорошо противодействовали нынешнему кризису, будут затронуты новыми трудностями", предупредил Аккерман, заметив, что "мировой финансовый кризис еще не закончился".

Как стало известно, Deutsche Bank выделил во втором квартале текущего года в специальный фонд по компенсации рискованных кредитов сумму в 1 млрд евро.

Одновременно Аккерман отметил, что анализ происходящих в мировой экономике событий дает основание надеяться на возвращение роста во второй половине нынешнего года. "Однако это движение будет медленным", - предупредил он.

Fri, 31 Jul 2009 10:31:32 GMT

Meet the New Elite, Not Like the Old - Affirmative Action and America’s Leaders - NYTimes.com
WASHINGTON — They are the children of 1969 — the year that America’s most prestigious universities began aggressively recruiting blacks and Latinos to their nearly all-white campuses.
No longer would Harvard, Yale, Princeton and Columbia be the domain of the privileged. Instead, in response to the national soul-searching prompted by the civil rights movement, America’s premier colleges would try to become more representative of the population as a whole.

Forty years later, America is being led, to a striking extent, by a new elite, a cohort of the best and the brightest whose advancement was formed, at least in part, by affirmative action policies. From Barack and Michelle Obama (Columbia, Princeton, Harvard) to Eric Holder (Columbia) to Sonia Sotomayor (Princeton, Yale) to Valerie Jarrett (Michigan, Stanford), the country is now seeing, in full flower, the fruition of this wooing of minorities to institutions that for much of the nation’s history have groomed America’s leaders.

And yet the consequences of that change remain unresolved, as became clear on Friday, when Mr. Obama grappled a second time with the arrest of the Harvard Professor Henry Louis Gates Jr. in his own home.

The incident, the president said, offered the potential to soothe longstanding distrust between minorities and police officers. But it also laid bare another reality, that the children of 1969, even those who now occupy niches at the top of society, regard their status as complicated, ambiguous and vulnerable.

“Whether I were black or white, I think that me commenting on this and hopefully contributing to constructive — as opposed to negative — understandings about the issue, is part of my portfolio,” Mr. Obama said.

It was a reminder that Mr. Obama, in addition to being the most powerful American, is also the fulfillment of the ideals embraced by Ivy League minority recruiters in 1969. Mr. Gates entered Yale that year, as one of 96 black freshmen. Today that number seems small. But there had been only six black students just three years before.

Mr. Gates belonged to the first affirmative action wave at top universities — a wave that continued into the 1970s and the 1980s. I was one of its beneficiaries. A black 17-year-old from Monrovia, Liberia, I was one of some 200 black freshmen at the University of North Carolina at Chapel Hill in 1983.

My first roommate was a white student from Seagrove, N.C., whose SAT scores and grade-point average were higher than mine. Privately, I consoled myself that I had qualifications that she didn’t: I could name the capital of every country in Africa; countries she had never heard of. I knew where the Zambezi River emptied into the Indian Ocean. None of that had been on the SAT.

But every now and then I feared I was faking it, that my white classmates had something I didn’t. There were things they seemed to know instinctively, that I had to look up. I remember getting laughed at during a game of Pictionary when I couldn’t come up with the word for a giant bird landing on a lawn with a baby in its mouth.

My feelings of inadequacy were not unusual, said David L. Evans, the Saturn/Apollo electrical engineer hired by Harvard in 1969 to help lead its affirmative action program. When Mr. Evans visited public high schools in Arkansas in search of promising black students, he was met with skepticism. “Even people who didn’t have any mean-spiritedness would say to the students, ‘You going to be up there with the Kennedys?’ ” he recalled. “ ‘How do you think you can make it there?’ ”

There was anxiety, too, among the originators of race-based affirmative action programs. “The idealistic version of why these universities embraced racial affirmative action is that they said, ‘Hey, we’re in the business of training elites, it would be better for America if there were a diverse elite,’ ” said Nicholas Lemann, dean of Columbia University’s Graduate School of Journalism and author of “The Big Test,” a history of the SAT and the rise of America’s meritocracy. To its architects, the minority recruitment was the next phase for universities that for years had paved the way for whites, particularly the offspring of upper-class alumni, Mr. Lemann said.

“The cynical version of why they did this is they said, ‘We can’t control this country, it’s becoming too diverse, we need to socialize the brighter minorities and make them more like us.’ ”

In many ways, being molded into people “more like us” gave the children of 1969 an advantage denied most of their white counterparts. They learned to navigate within a second world. They also absorbed some of its ideas and values. And they paved the way for the next generation.

“We had to go through this phase of larger integration for Barack Obama to be possible,” Mr. Gates said in an interview a few days after his arrest. “It would have been impossible for Barack Obama to go from a historic black school to become president, at this time. The whole point is that a broad swath of America had to be able to identify with him.”

It also enabled Mr. Obama to run “the most race-blind campaign” of any black presidential candidate, said Gwen Ifill, the PBS news reporter whose book “The Breakthrough: Politics and Race in the Age of Obama” examines the rise of African-Americans in politics.

Perhaps. But the children of 1969 dwell in a complex world. They retain an ethnic identity that includes its own complement of cultural, historical and psychological issues and considerations. This emerged at Judge Sotomayor’s confirmation hearings. And it emerged again last week, when Mr. Obama joked in the White House East Room that if he ran afoul of the police, “I’d get shot.” In saying this, he seemed to draw on the fears of black men across the United States, including those within the new power elite.

What Mr. Obama seemed to be demonstrating was what Mr. Lemann of Columbia calls a “double consciousness” that allows the children of 1969 to flow more easily between the world which their skin color bequeathed them and the world which their college degree opened up for them.

It’s the same double consciousness I acquired at U.N.C., though I didn’t think about it that way as a student. Sure, my white friends were learning a little more about black (and African) culture from me. But I was absorbing much more from them, since they surrounded me in such great number. At the time it seemed I had the advantage; I would leave college having gotten much more from my interactions with my white friends than they could possibly have gotten from me. And the principal thing I learned was how to make them feel at ease around me.

Except, of course, on those occasions when one can’t. Life outside the university doesn’t duplicate the conditions of university life.

“I can’t wear my Harvard gown everywhere I go,” Professor Gates said. “We — all of us in the crossover generation — have multiple identities, and being black trumps all of those other identities.”

On Friday Mr. Obama said he hoped Mr. Gates’s incident might become a “teachable moment.” It is a daunting task for the children of 1969: finding out whether the double consciousness they honed in the Ivy League can actually get this country to listen — and react — to race in a different way.

Helene Cooper, a White House correspondent for The Times, is the author of “The House at Sugar Beach: In Search of a Lost African Childhood.”

Fri, 31 Jul 2009 10:21:48 GMT

ольшего ожидать было трудно:
Беседу вел Владимир Кузарь (интервью с Дмитрием Трениным)
Мировое сообщество продолжает обсуждать итоги визита в Москву президента США Барака Обамы и российско-американского саммита на высшем уровне. Свою оценку этим событиям и свой взгляд на будущее отношений между Россией и Соединенными Штатами в интервью «Красной звезде» излагает директор Московского центра Карнеги Дмитрий ТРЕНИН.

- Скажите, вы лично удовлетворены итогами российско-американских переговоров на высшем уровне или ожидали чего-то большего?

- Я думаю, что на них достигнут максимум того, что позволял нынешний уровень отношений двух стран. Вопрос в том, как будут складываться эти отношения дальше: развиваться по восходящей, пусть даже под небольшим углом, или же, оказавшись на плато, начнут стагнировать, а затем постепенно снижаться. Движение от саммита, таким образом, может пойти в разных направлениях. При этом ясно, что у сторон есть большие резервы для серьезного улучшения отношений. Чтобы реализовать этот потенциал, со стороны США потребуются политическая смелость и готовность к неординарным решениям, например в вопросе создания совместной с Россией системы ПРО. Если говорить о России, то ей мешает узкий, традиционный подход к отношениям с Америкой...

- Узкий в чем? Ведь мы же не ограничиваемся в этих отношениях только вопросами контроля над вооружениями, хотя его решение, ведущее к укреплению международной стабильности и безопасности, тоже направлено на благо России, равно как и США, всего мирового сообщества. Как известно, на саммите в Москве создано около десяти рабочих групп по самым разным направлениям сотрудничества...

- Когда я говорю узкий, то имею в виду, что проблемы геополитики, геостратегии занимают около 80 процентов всего комплекса отношений России с США. К примеру, какие задачи ставит Москва на американском направлении? На мой взгляд, они сводятся к тому, чтобы добиться от Обамы, во-первых, отказа от поддержки Саакашвили; во-вторых, гарантий нерасширения НАТО на Украину и Грузию; в-третьих, отмены планов развертывания ПРО в Центральной Европе; в-четвертых, сокращений стратегических наступательных вооружений в увязке с ПРО; в-пятых, комплексного обсуждения архитектуры европейской безопасности. Парадокс в том, что максимум возможного по всем этим позициям Москва получила еще до приезда Обамы, причем без каких-либо уступок или даже усилий со своей стороны.

Так называемая «перезагрузка» произошла прежде всего в самой американской внешней политике - в результате смены администрации. Барак Обама и его команда отказались от многого из того, что проводила в жизнь администрация Буша, и не только на российском направлении. Москве оставалось только «застолбить» все позитивные изменения по отношению к ней. Это, однако, оказывается делом сложным, а в чем-то вовсе нереальным. К примеру, Вашингтон, отправив вопрос о приеме Грузии и Украины в НАТО в долгий ящик, не отказывается тем не менее от данных Тбилиси и Киеву обещаний членства в Северо-Атлантическом альянсе. Другой пример - ПРО в Польше и Чехии. Обама не демонстрирует здесь той спешки и жесткости, как его предшественник, но и не намерен, во всяком случае пока, отказываться от существующих планов ПРО.

Что касается других направлений двухстороннего сотрудничества, то, например, в экономике Москва не ставит каких-либо серьезных задач. Долгое время центральным вопросом в этой области было присоединение РФ к ВТО, но в последние недели выяснилось, что у российского руководства нет четкой позиции по этому вопросу. Есть, конечно, «вечная» поправка Джексона - Вэника, давно уже не имеющая практического значения, но ставшая скандальным символом ненормального характера торговых отношений двух стран. Есть еще соглашение 2008 года о сотрудничестве в области ядерной энергетики, но его реализацию многие в конгрессе США увязывает с позицией Москвы по иранской проблеме. А здесь существенных сдвигов не произошло.

Итак, Россия не стала для Америки важным экономическим партнером и вряд ли станет таким в обозримом будущем. А отсутствие широких и прочных деловых связей не позволяет компенсировать политическую турбулентность. Для сравнения, отношения между США и Китаем базируются прежде всего на очень мощной экономической и финансовой подушке, что позволяет им активно сотрудничать даже тогда, когда между ними возникают серьезные политические проблемы.

Китай научился извлекать гораздо большую выгоду для себя из отношений с США, чем Россия. Москва привыкла смотреть на внешнюю политику под углом зрения «места и роли в мире» и организации этого мира вокруг тех или иных полюсов. Пекин, напротив, сосредоточен на проблеме модернизации страны и смотрит на внешнюю политику соответственно. Китай не громит публично «американский гегемонизм», не выдвигает претензии на «зоны привилегированных интересов», не стремится определить, кто из соседей может входить в какие альянсы и размещать иностранные базы. Китайцы исходят из того, что место и роль их страны в мире будут зависеть от степени развитости самого Китая.

- Но вы же не станете отрицать, что Китай развивается в несколько иных внешних условиях - к нему не приближается военно-политическая организация, демонстрирующая глобальные амбиции, у его границ не создаются чужие военные базы. А если все же кто-то каким-то образом затрагивает интересы Китая, то получает от него такой решительный отпор, что тут же ретируется. Свидетельств того, как США отступали от своих планов, скажем, продажи различных вооружений Тайваню, потому что против этого был Китай, более чем достаточно. А что происходит в отношении нашей страны? Мы уже сосредотачивались на себе в начале 1990-х, выполняли все, что подсказывали западные «советчики», и взамен получили разграбленную экономику и натовский блок на своих границах. Причем нельзя не видеть, что политика стран, еще только изъявивших желание стать членами НАТО, тут же приобретает антироссийский характер. Свежий пример - обращение экс-лидеров почти всех натовских новобранцев к Бараку Обаме с призывом не идти на улучшение отношений с Россией, продолжать процесс расширения НАТО. И что, мы в этих условиях не должны ставить натовский вопрос во главу угла?

- Да, положение КНР иное, чем России. Но надо учесть, что Тайвань - часть Китая, и это признает мировое сообщество, в том числе и Америка, а Грузия и Украина - суверенные государства. Никто не даст России право определять, быть им в НАТО или нет. Для этого необходима воля большинства граждан этих государств. Что, в частности, и подчеркнул, выступая в Москве, Барак Обама. И, конечно же, утверждения некоторых наблюдателей о том, что достаточно Лукашенко попросить, и Белоруссию тут же примут в НАТО, отдают наивностью и полным непониманием современных международных отношений. Сегодня не времена «холодной войны», когда членом альянса могла стать Турция, не служившая тогда образцом демократии, но имевшая важное стратегическое значение. Никто в альянсе не пойдет на это в ущерб своим ценностям и принципам, а также стабильности на континенте.

В НАТО все больше осознают, что границы безопасного расширения альянса на восток достигнуты, что дальнейший путь в этом направлении чреват осложнениями и конфликтами. Свою роль сыграла в этом переосмыслении прошлогодняя грузинская война. НАТО по факту уже приостановила процесс «восточного» расширения. А кроме того, альянс меняется, ищет свое место в мире, где театром военных действий уже почти на десятилетие стал Афганистан, а Россия превратилась в партнера, пусть трудного и неудобного.

- А существует ли в Вашингтоне понимание того, что к процессу контроля над стратегическими наступательными вооружениями следует подключать и другие ядерные державы, тот же Китай?

- Этот вопрос обсуждается в США, но не на правительственном уровне, а в академических кругах. В некоторых исследовательских организациях созрели проекты создания трехстороннего стратегического форума, которыми американские эксперты стремятся заинтересовать китайских и российских коллег. Китайцы подходят к таким предложениям осторожно. С одной стороны, они хотели бы участвовать в таких обсуждениях, с другой - не хотели бы брать на себя слишком больших обязательств. Есть проблема со степенью открытости и с отсутствием независимой от правительства КНР стратегической экспертизы. Кроме того, Китай, как поднимающаяся держава, не желает себя преждевременно связывать какими-либо ограничениями и механизмами, из которых он в перспективе надеется вырасти. Это, кстати, аргумент против институализации «большой двойки» с США: то, что сегодня лестно, завтра может стать тесно. Что же касается России, то китайцы считают, что давно уже оставили ее позади, о равенстве не может быть и речи. Россия для Китая, с точки зрения Пекина, - это надежный тыл и ресурсная база. И все. Тем не менее не исключено, что какие-то китайские ученые и специалисты получат указания включиться в стратегический диалог с США и РФ, чтобы получить лучшее представление о позициях двух остальных партнеров.

- Если рассматривать проблему высокоточных ракет большой дальности и противоракетной обороны морского базирования, которые, как известно, уже составляют определенный боевой потенциал вооруженных сил США. Вашингтон готов ее обсуждать или нет?

- Американцы исходят из того, что никакие договоры не должны подрывать национальную безопасность США. Что, конечно же, правильно для любой страны. Они также считают, что сегодня их оружие решает огромный спектр задач, а не направлено, как это было в годы «холодной войны», исключительно против одного вероятного противника и связанных с ним сил. Москва же продолжает рассматривать высокоточные американские вооружения как потенциально направленные против России. Позиции сторон в этом вопросе трудно совместимы. Можно, вероятно, договориться о каком-то компромиссе, но американцы на многое не пойдут. Они не видят в этом ни смысла, ни особой необходимости для себя. Россия для США - вчерашний противник. Российский ядерный потенциал беспокоит Вашингтон главным образом с точки безопасности самих систем оружия и возможной утечки технологий и материалов в третьи руки.

- Достаточно взглянуть на сообщения информагентств, чтобы понять, что в Америке неоднозначно встречены договоренности, достигнутые в Москве. Свидетельством тому служат, например, такие заголовки, как «Проект нового договора в лучшем случае бесполезен, в худшем - вредоносен для США», «За очередной трофей Обамы придется дорого расплачиваться»...

- По большому счету, в этом нет ничего странного. У демократической администрации Обамы есть оппозиция в лице республиканцев, которая по положению обязана критиковать любые действия другой партии. Тем более что в США довольно широко распространено мнение, что Россия ничего существенного Америке дать не захочет или не сможет. Да и Обама приехал в Москву совсем не потому, что Россия для него приоритет. Просто в его команде посчитали, что надо смягчить подпорченные при Буше отношения с Москвой, чтобы привлечь Россию к решению первоочередных для США задач - афгано-пакистанской и иранской. В ходе саммита Барак Обама получил, повторюсь еще раз, максимум того, что могла дать ему Россия по Афганистану: расширение военного транзита через свою территорию. Соглашение о пролетах транспортов ВВС США важно для Вашингтона, но решающего значения для исхода операции в Афганистане, конечно, иметь не будет.

По Ирану, отмечают критики Белого дома, об успехах Обамы вообще говорить не приходится. Россия по-прежнему не намерена поддерживать в ООН ужесточение санкций против Тегерана. С одной стороны, Москва считает, что санкции только усугубляют ситуацию, а с другой - она не желает из-за Вашингтона ссориться с соседом, с которым придется жить дальше. Причем соседом, явно набирающим силу. А если этот сосед в перспективе развернется в сторону Запада, то Россия рискует оказаться в явном проигрыше. Иранский газ может в принципе стать важнейшим наполнителем для «Набукко» и соответственно серьезным конкурентом российского газа на рынках Европы.

Критики администрации говорят, что Обама ничего особенного от России не добился, в то время как де-факто дистанцировался от Грузии и Украины, повел разговоры по ПРО и начал переговоры по ракетам, которые РФ и так будет вынуждена снимать с вооружения.

- Кстати, особой критике Обама удостоился из-за того, что признал взаимосвязь между наступательными и оборонительными вооружениями. И это при том, что все развитие военного дела строится именно на этой взаимосвязи...

- На мой взгляд, Обама совершил шаг в правильном направлении, признав в отличие от Буша эту взаимосвязь. Шаг, который может в перспективе привести к выходу из той стратегической ситуации, в которой Россия и Америка находятся сегодня. То есть в ситуации стратегической враждебности, для которой нынче нет оснований. Сокращение вооружений - это ведь регулирование институциональной враждебности, не более того. Сотрудничество в области противоракетной обороны - совсем другое дело. Добиться его гораздо важнее, чем, скажем, избежать появления третьего позиционного района, будь то в Польше или, например, в Гренландии, где он мог бы действительно угрожать устойчивости российского ядерного сдерживания.

Создание Россией, Америкой и, возможно, Европой совместной противоракетной обороны может вывести стратегические отношения оппонентов в «холодной войне» на качественно иной уровень. Ясно, что сделать это будет крайне трудно из-за огромного массива взаимного недоверия, но столь же ясно, что без кардинального изменения стратегических отношений взаимное недоверие будет сохраняться и, возможно, усугубляться. Одного сокращения вооружений недостаточно, тем более что резервы для дальнейших сокращений при сохранении нынешнего характера отношений уже почти достигнуты.

- Возможно, на снятие этого недоверия было направлено и заявление Обамы в Москве о том, что «холодная война» закончилась не по воле одной страны. В США его за это заявление также критикуют, утверждая, что он хочет переписать историю «холодной войны»...

- Окончание «холодной войны» считается в США прежде всего поражением коммунизма. При этом часто говорят, что в основном это заслуга таких политиков, как Рональд Рейган, Лех Валенса, Папа Иоанн Павел II, Михаил Горбачев. Многие прямо говорят и о победе США, американских идеалов и принципов. Обама же, обращаясь к российской аудитории, заявил, что конец «холодной войны» - это не поражение России. Пережив распад СССР, россияне сумели встать на ноги, заново организовать свою жизнь, и многого добились. России и США нужно смотреть в будущее, исходить из реалий XXI века, а не ХХ или XIX. Президент США фактически предложил россйской элите задуматься над целями и методами внешней политики нового столетия.

- Интересно, что одновременно с критикой Обамы в США зазвучали и высказывания о том, что в его команде нет единства, и прежде всего во внешнеполитической области. Что вы можете сказать по этому поводу?

- Для американских администраций внутренние трения - обычная вещь. Наверное, не станет исключением и команда Обамы, в которой представлены и бывшие соперники, и люди с неудовлетворенными амбициями. В любой администрации, кроме того, существует проблема вице-президента, функциональные обязанности которого четко не прописаны. Нынешний вице-президент Джозеф Байден - красноречивый, но иногда увлекающийся оратор. Недавно он заявил, что США не будут препятствовать Израилю в нанесении удара по Ирану. Был ли это простой проговор или некий сигнал Тегерану? Председатель комитета начальников штабов ВС США адмирал Маллен практически в то же самое время высказался против удара по Ирану. Советник президента по национальной безопасности генерал Джонс из принципа держится в тени, а ответственная за внешнюю политику госсекретарь Хиллари Клинтон, сломав руку на ступенях Белого дома, была вынуждена помимо своей воли на несколько недель отойти в тень. В то же время ясно, что внешнюю политику администрации опередяет лично президент Обама. Это касается и Ирана, и России, и проблем, связанных с климатом, а главное - борьбы с мировым кризисом. По этой причине я пока не вижу серьезных межличностных проблем в администрации Обамы. И, скорее всего, они не проявятся до тех пор, пока она и сам президент не столкнутся с серьезными трудностями и неудачами. Тогда и станет ясно, насколько эта команда может держать удар.

Fri, 31 Jul 2009 10:13:56 GMT

Приватизация – камень преткновения
Борис Титов
Настоящий рынок в России существовал только в течение трех лет – с 1998 по 2001 год. Потом, к сожалению, мы откатились назад – в сырьевую экономику, что автоматически означало централизацию, а также закрепление за государством роли собственника акций и контролера финансовых потоков в стране. В данный момент государство как регулятор и стимулятор развития рынка не имеет права уходить из экономики. Однако, к сожалению, оно плохо выполняет эту функцию.

Последние несколько десятков лет в нашей стране не существовало консенсуса по поводу экономического устройства России. Нет, например, общественного консенсуса в таком крайне важном вопросе, как пересмотр итогов приватизации. Общество раздираемо на части. Те, кто считает 1990-е годы несправедливыми, выступают за деприватизацию. Другая часть, получившая свою долю в приватизации, считают ровно наоборот. Но большинство, в том числе и бюрократия, понимает, что если мы начнем деприватизацию, то общество станет крайне нестабильным, в нем откроется множество язв, возникнет много проблем, узлов, которые в данный момент лучше не трогать. Иначе есть риск оказаться в намного менее эффективном и стабильном обществе, чем сегодня. Если мы разгромим «империю» Дерипаски или наши нефтяные компании, то пострадают люди, которые купили у них активы или продали им свои. Кроме того, за прошедшее время эти компании заключили множество сделок с самыми разными партнерами. Если сейчас все это разрушить и «пересмотреть», на этом потеряют тысячи компаний, людей, юристов. Поэтому есть понимание: да, это проблема, но сегодня до нее дотрагиваться нельзя, иначе будет еще хуже.

Главная функция государства в рыночной демократической системе – это стимулирование и регулирование рынка. Но чем больше рынка, тем меньше государства. Когда в 1990-е годы мы только переходили к рыночным отношениям, у нас решили, что государство вообще должно уйти с рынка. Однако в то время не действовали рыночные механизмы, прежде всего конкуренция, которая возникает только тогда, когда есть субъекты конкуренции – компании. В 1990-е годы компаний было недостаточно. В итоге получилось, что освободили экономическое пространство для монополий. Тогда нужно было весомое присутствие государства в экономике, которое постепенно двигало бы нашу страну к рынку. И сегодня, к сожалению, у нас все еще недостаточно развит рынок. Настоящий рынок в России существовал только в течение трех лет – с 1998 по 2001 год. Потом, к сожалению, мы откатились назад – в сырьевую экономику, что автоматически означало централизацию, а также закрепление за государством роли собственника акций и контролера финансовых потоков в стране. В данный момент государство как регулятор и стимулятор развития рынка не имеет права уходить из экономики. Однако, к сожалению, оно плохо выполняет эту функцию.

Fri, 31 Jul 2009 10:11:53 GMT

Российский крупный бизнес в период кризиса
Лекция Якова Паппэ
Мы публикуем полную стенограмму лекции, прочитанной доктором экономических наук, главным научным сотрудником Института народно-хозяйственного прогнозирования, наиболее значительным специалистом по крупному бизнесу новой России Яковом Паппэ 4 июня 2009 года в клубе – литературном кафе Bilingua в рамках проекта «Публичные лекции Полит.ру».
http://www.polit.ru/lectures/2009/07/30/pappe.html

Fri, 31 Jul 2009 10:01:18 GMT

США не поступятся принципами на переговорах с Россией
Вашингтон не увязывает вопрос об ограничении стратегических наступательных вооружений с размещением элементов ПРО в Восточной Европе
«Да, мы не согласны с Россией по ряду вопросов: о Грузии, о расширении НАТО, демократии, о правах человека и свободе прессы. Но это не мешает нам относиться друг к другу с уважением. Мы продемонстрировали, что не рассматриваем наши двусторонние отношения как «игру с нулевой суммой», - подчеркнул Филип Гордон.
На этой неделе представители администрации Обамы дважды разъясняли членам Конгресса позицию Белого дома по вопросам обеспечения безопасности США и их европейских союзников.

В четверг 30 июля на слушаниях в комитете Палаты представителей по делам вооруженных сил помощник госсекретаря США по делам международной безопасности и обороны, посол США в России в 2001-2005 годы Александр Вершбоу, начальник управления стратегического планирования и политики при комитете начальников штабов ВС США вице-адмирал Джеймс Уиннефелд и помощник госсекретаря США по делам Европы и Евразии Филип Гордон неоднократно подчеркивали, что администрация президента Обамы не увязывает разрешение иранской ядерной проблемы и заключение с Россией нового договора о сокращении стратегических наступательных вооружений с какими-либо компромиссами и уступками по вопросам обеспечения безопасности США и их европейских союзников.

«Договор ОСВ сконцентрирован на стратегических наступательных вооружениях, а не на тактических и оборонительных. Система ПРО не имеет никакого отношения к ОСВ. Президент Обама ясно об этом заявил во время саммита в Москве», - сказал доктор Филип Гордон.

«Нет никакой связи между ограничением стратегических наступательных и оборонительных систем», - заверил американских законодателей вице-адмирал Уиннефелд.Он разъяснил, что любые решения о дислокации элементов ПРО будут зависеть от оценки угрозы, исходящей от Ирана. Сейчас эта проблема детально изучается. К концу года будет подготовлен специальный доклад, с выводами которого США познакомят российскую сторону. «Мы также изучим возможности сотрудничества в интересах обеспечения безопасности обеих наших стран. Если Россия хочет работать с нами, мы к этому готовы», - сказал законодателям начальник управления стратегического планирования и политики при комитете начальников штабов ВС США Уиннефелд.

«Мы создали гарантии того, чтобы система ПРО не фигурировала в качестве предмета торга на переговорах с Россией, - добавил Александр Вершбоу. - США не пойдут на компромисс по принципиальным вопросам, включая расширение НАТО, обеспечение безопасности и ухудшение положения с правами человека в России». Он считает, что отчасти благодаря такой принципиальной позиции США результаты московского саммита превзошли ожидания администрации президента Обамы.

Председатель комитета Палаты представителей по делам вооруженных сил, конгрессмен-демократ от Миссури Айк Скелтон и его коллега из Огайо республиканец Майкл Тернер выразили беспокойство по поводу того, что ради получения согласия России на поддержку американской политики по отношению к Ирану администрация Обама будет готова отказаться от идеи размещения элементов ПРО в Польше и Чешской Республике. Александр Вершбоу категорически отверг такую возможность: «Развитие событий в последнее время открывает возможность укрепления безопасности в Европе. Мы нажали кнопку «перезагрузки», но мы не пойдем на компромисс по вопросу безопасности наших союзников. Именно на такой прочной основе мы хотим строить отношения с Россией».

Для этого у двух стран много общих интересов, продолжал помощник госсекретаря США по делам международной безопасности и обороны. В числе приоритетов он назвал достижение мира и стабильности в Афганистане и сокращение стратегических наступательных вооружений, предотвращение распространения ядерного оружия в мире, включая Иран и Северную Корею.

Вице-адмирал Уиннефелд напомнил участникам слушаний, что единственной конструктивной сферой сотрудничества в период похолодания отношений между США и Россией были связи между вооруженными силами двух стран: «Теперь эти связи служат основой для восстановления программ военного сотрудничества, которые были прекращены. Примером такого сотрудничества могут служить операции против сомалийских пиратов и согласие России на транзит американских военных грузов в Афганистан. Это позволит США сэкономить 133 млн. долларов на транспортных расходах.

Генералы Макаров и Маллен подписали соглашение о военном сотрудничестве. Сейчас мы готовим проект предложения о том, как будет работать наша совместная военная комиссия, а в октябре в Москве состоится совместное заседание штабов. Все это мы делаем, не поступаясь нашими принципами. Тактическое сотрудничество всегда продуктивно».

Столь же продуктивным представители администрации Обамы считают военное сотрудничество с соседями России. Вице-адмирал Джеймс Уиннефелд назвал состоявшиеся в этом году военные учения Cooperative Longbow 09 и Cooperative Lancer 09 с участием Грузии, Азербайджана и балканских государств важной подготовкой к реагированию в кризисных ситуациях. Посол Вершбоу выразил сожаление, что эти учения вызвали недовольство России.

«Да, мы не согласны с Россией по ряду вопросов: о Грузии, о расширении НАТО, демократии, о правах человека и свободе прессы. Но это не мешает нам относиться друг к другу с уважением. Мы продемонстрировали, что не рассматриваем наши двусторонние отношения как «игру с нулевой суммой», - подчеркнул Филип Гордон.

Thu, 30 Jul 2009 12:46:52 GMT

Recession map: Red all over - The Economist
MOODY'S Economy.com has mapped the geographic spread of the worst global downturn since the Depression. All of North America is in recession now. In Europe only Norway, Slovenia and Slovakia have avoided a similar fate, although Moody’s reckons these countries are on the brink of a downturn. Emerging Asia looks cheerier, although the small export-led economies of Singapore and Hong Kong are shrinking, as are Malaysia and Thailand. Even the BRICs are looking a bit diminished, with downturns in both Brazil and Russia. At least India and China are growing (the latter at a pace that is causing worries about overheating). Data for Africa are spotty but the continent’s biggest economy, South Africa, is in recession. The IMF expects global GDP to shrink by 1.4% this year, with rich countries’ economies contracting by around 3.8%.

Thu, 30 Jul 2009 12:45:03 GMT

Державные рукодельники
Прежде чем говорить об обновлении российской экономики, правильно было бы начать с модернизации руководства страны.
Вопрос о том, способен ли глава государства, обладающий ошибочными экономическими взглядами, способствовать процветанию экономики государства, которым он правит, принадлежит к числу основных политических вопросов современной российской повестки дня.

В странах либеральной демократии, где власть разделена и существуют конкурентные политические выборы, свобода СМИ и плюрализм взглядов, где действующие власти испытывают давление со стороны избирателей, экономическая неграмотность избранного главы государства нивелируется высоким профессиональным уровнем специалистов и бюрократии, зависимой от избранных народных представителей. В этих странах проводимая экономическая политика, испытывая разнообразные давления и колебания, тяготеет к профессионализму и зависимости от интересов избирателей.

При российском авторитарном режиме, созданном Ельциным в 1993 году и укрепленном его «преемником», наблюдается другая картина.

В силу того, что экономические ведомства зависят от авторитарного руководства, конкурентных выборов нет, политическая оппозиция подавляется, а эксперты пишут как бы сами для себя, проводимая политика объективно подвержена самовластным решениям, далеким от экономически обоснованных.

Разумеется, и при авторитарном режиме существует бюрократия, способная подправить неграмотность «национального лидера» и его «преемника». Однако в силу зависимости от надолго установленной власти чиновники (как и «парламент», который «не место для дискуссий») имеют большую, чем при либеральной демократии, тягу не перечить любым, даже самым вздорным заявлениям и установкам самовластных руководителей. Людвиг фон Мизес точно заметил однажды, что «при государственном контроле над бизнесом парламенты не могут быть ничем иным, как собранием людей, всегда голосующих «за».

Общепризнанным является понимание того, что России необходимо экономическое обновление. Не менее очевидно, что подобная модернизация должна привести к положению, при котором страна будет конкурентоспособна по отношению к выкованным в кузнице мирового капитализма экономикам Европы и Северной Америки. Если это так, то суть задачи сводится к тому, чтобы российская экономика представляла собой сеть эффективных конкурентных рынков. Беда в том, что в противоположность этой цели экономическая философия «национального лидера» и «преемника» сводится к тому, что ключ экономического успеха в том, чтобы управлять экономикой с помощью указаний, подменяя этими приказами тонкие и эффективные механизмы рыночной самонастройки, выработанные капиталистической цивилизацией. В результате функционирования подобного ручного режима в предыдущие годы, словно ядовитые грибы, выросли т. н. «государственные компании», неконкурентоспособные, требующие общественных денег и привилегий монстры, настоящая «черная дыра» российской экономики.

Процесс передачи части этих компаний в руки «закадычных друзей», провозглашенный самим «национальным лидером», был задержан экономическим кризисом, когда возникла необходимость использовать общественный карман для спасения изваянных монстров. Но, нужно полагать, даже открытый переход «Роснефти», «Газпрома» и других госкомпаний в частный сектор мало что изменил бы в той системе привилегий для подобных бизнесов, которые устанавливаются авторитарной властью.

Но вопрос не только в препятствующей обновлению российской экономики структуре собственности, большая часть которой контролируется не предпринимателями в экономическом понимании этого слова. Дело и в том, с какими представлениями власть подходит к ключевым параметрам функционирования рыночной экономики.

Вот, например, инновации. Вопрос для российской экономики болезненный и ключевой. Рост экономики, понимаемый как интенсивное развитие связанных между собой рынков, возможен только при наличии, как писал Йозеф Шумпетер в «Теории экономического развития», «предпринимателей, своей волей и деятельностью осуществляющих новые комбинации из имеющихся производственных элементов». Подобный порядок возможен только при конкурентной борьбе, когда предприниматели стремятся получить предпринимательскую прибыль «как результат осуществления новых комбинаций». Но у премьера Путина свои представления об инновациях в экономике.

Насаждаемый в предыдущие годы «капитализм для своих», создание препятствий для иностранных инвестиций, нарушение прав собственности, уголовные преследования предпринимателей привели к снижению конкуренции в российской экономике.

Когда питательная среда для инноваций была серьезно подорвана, национальный лидер призвал бизнес «повышать статус и престиж инноватора, в целом формировать инновационную культуру, (…) создавать моду на креатив». Похоже на заклинания советских руководителей в брежневские годы. Однако «мода на креатив» создается не призывами, а силой вещей, жесткой конкурентной борьбой.

К слову сказать, воспетая либеральными публицистами свобода предпринимательства своеобразна с точки зрения обычных представлений. На конкурентном рынке предприниматель не свободен, а зависим от уровня издержек. Поэтому постоянный поиск инноваций, снижающих издержки, для него не прихоть, не «мода», а условие выживания. Это среда намного более жесткая, чем расслабленное движение в волнах протекционизма и дружбы за общественный счет, примером которой является выдача премьером Путиным государственных гарантий на 20 млрд рублей ГАЗу Олега Дерипаски.

Инновации в российской экономике появятся только тогда, когда рынкам не будут мешать работать. Если же поддерживать неудачников конкурентной гонки, то откуда возьмутся инновации?

Другим ярким примером вздорных взглядов на управление экономикой является заявление Дмитрия Медведева о функционировании рынка труда. На этом рынке предприниматели находят один из факторов производства, использование которого дает им прибыль. В конце мая на встрече в Тихоокеанском государственном университете «преемник» заявил: «Считаю, абсолютно целесообразно стимулировать работодателей самыми обычными способами, иногда добровольно-принудительными, потому что наши работодатели – они все-таки особые работодатели, им иногда не объяснишь, как надо поступать, они этого не понимают». Вероятно, если бы в зале присутствовала аудитория 30–50-летних, то можно было бы в духе тандемного популизма услышать рекомендации о «добровольно-принудительном порядке» и в отношении этой категории граждан…

Однако предприниматели, которые ориентируются на потребности в специалистах, исходя из собственной оценки того, что нужно для их бизнеса, это как раз не «особые работодатели», а самые обычные. Особыми чертами здесь отличается политический руководитель, который вместо создания условий для развития бизнеса в стране и тем самым новых рабочих мест занимается объяснением того, что бизнесу необходимо раздувать штат своих сотрудников по его приказу. Чтобы ему и дальше можно было «царствовать лежа на боку» и не сталкиваться с социальными протестами. На практике же такая рекомендация приведет лишь к неэффективному распределению трудовых ресурсов.

Своеобразные представления Путина об инновациях дополняются его взглядами на стимулы к работе предпринимателей и механизм образования цен. Здесь все очень просто: когда это представляется правильным политическому руководству, цены должны снижаться, а бизнесы работать. Это не только теория. Особую роль здесь играет и практика, которая в Северной Корее называется «час великого руководства». Сводится она к тому, что ранее «великий вождь», сейчас, нужно полагать, «любимый руководитель» выезжает время от времени на какой-нибудь объект и указывает специалистам, что и как им делать.

Поездками в Пикалево и московский магазин «Перекресток» Путин показал, что рыночным механизмам предпринимательства и свободного ценообразования есть «альтернатива». Стоит только процедить сквозь зубы: «Предприятие, работай, маржа, сократись» – и на время эффект будет достигнут.

Не показной, а эффективный путь другой – привлечение инвестиций и устранение препятствий для конкуренции. Первое приводит к росту предложения рабочих мест, а второе к снижению цен. И тем и другим Путин и его правительства не занимались годами. И не просто «не занимались», но и пытаются создавать препятствия конкуренции, закрывая, например, Черкизовский рынок в Москве. Но, между прочим, если что и создает конкуренцию торговым сетям, то это как раз то, что возникло и развивается без участия властей, – рыночная стихия рынков, киосков, небольших магазинов, торговли с рук. Конечно, и конкуренцию между торговыми сетями, служащую интересам потребителей, забывать не следует.

Дополняют обрисованную выше экономическую философию представления высших российских руководителей о потребительском выборе. Точно так же, как предпринимателям рекомендуется осуществлять инновации, снижать цены, поддерживать неэффективные бизнесы и брать на работу людей, потребителям рекомендуется покупать то, что угодно авторитарным политическим властям. Т. е. вместо того, чтобы потребители голосовали в рамках своеобразной «экономической демократии» своими рублями за тот товар, который, по их мнению, обладает наибольшей полезностью, они должны руководствоваться представлениями об этой субъективной полезности, существующей в головах Путина и Медведева.

«Национальный лидер» прославился на Дальнем Востоке известными решениями о том, что людям не следует ездить на подержанных японских автомобилях, предпочтя им продукцию российского автомобильного аутсайдера. Но и «преемник» не остался в стороне. В начале июля на заседании президиума Госсовета он заявил, что «в ряде случаев нам придется просто вводить запреты (…) на оборот ламп накаливания… Это такая революционная штука – организовать систему контроля за оборотом накаливания». Получается, что лампа накаливания страшнее курения, убивающего наших сограждан и стоящего серьезных затрат нашему бюджету на лечение сердечно-сосудистых и раковых заболеваний. Оборот сигарет и курение в общественных местах разрешены, а лампы накаливания будут запрещены. Выходит, что

оборот ламп накаливания приравнивается к обороту героина и кокаина. Прав Медведев, это революция. Революция глупости.

Смысла в таком решении нет, потому что если затраты потребителей на использование энергосберегающих ламп будут ниже затрат на использование ламп накаливания, то переход от использования вторых к первым произойдет (и уже происходит) естественным, стихийным путем. Если это выгодно потребителю, если в рекламу энергосберегающих ламп вложены деньги частных компаний, то к чему запреты? И к чему принуждение потребителей, которые в связи с бюджетными ограничениями не в состоянии платить за энергосберегающие лампы в несколько раз больше, чем за лампы накаливания? Такая же проблема стоит не только перед частными лицами и бизнесами, но и перед федеральным, региональными и местными бюджетами. Экономика – это наука о выборе, и не всегда рационально осуществлять одномоментные затраты в силу того, что величина альтернативной стоимости может быть слишком велика.

Между прочим, нетрудно понять, к каким последствиям приведет запрет оборота ламп накаливания в сочетании с массовым переходом на энергосберегающие лампы государственного и муниципального секторов. В силу высокой стоимости энергосберегающих ламп и невозможности для большого числа частных потребителей их приобретать следствием будет воровство ламп у государства. Подобное уже имело место в первой половине 20-х годов. Борис Бажанов в «Воспоминаниях бывшего секретаря Сталина» рассказывает следующий исторический анекдот: «В Народном комиссариате финансов постоянная большая статья расходов – закупка новых лампочек. У населения острая недостача электрических лампочек, и сотрудники наркомата их вывинчивают и уносят домой. Нарком Сокольников находит гениальный выход: заводу, поставляющему лампочки, предписано гравировать на каждой лампочке: «украдено в Наркомфине». Кражи сразу прекращаются, уносящий к себе лампочку свою кражу подписывает». Но времена власти чрезвычайки и системы коммунальных квартир, где все друг о друге все знают и готовы донести «в органы» на любимого соседа о «долларах в вентиляции», к счастью, миновали…

Наступили, как видим, новые времена. В нашу эпоху опыты социалистического регулирования экономики, похороненные в начале 90-х годов, повторяются в виде фарса. Как будто бы

державные руководители, словно нефть из сибирских глубин, достают из коллектора своей памяти то, что они слышали об экономике из советского телевизора и чему их учили в советских институтах.

Поэтому, прежде чем говорить об обновлении экономики, правильно было бы начать с модернизации руководства. Путем его переизбрания, как тактично советовал благодарным российским гражданам президент США Барак Обама: «Мы уважаем универсальный принцип, гласящий, что люди должны сами выбирать своих лидеров, согласны мы с ними или нет».

Thu, 30 Jul 2009 12:43:42 GMT

Мужик и институт
Журнал «Власть» № 29 (832) от 27.07.2009
Правовые институты не приживаются и не приживутся в России с ее вековыми традициями общинности и соборности, с ее тысячелетним рабством. Аргументы против этого распространенного мнения в работах историка Трейси Деннисон нашел Игорь Федюкин.
Вероятно, проблема не в дефектах правового сознания русского человека и его мифической общинности, а в том, что в большинстве случаев у него просто нет доступа к эффективным правовым институтам.

Всем известно, что русские — народ особый. Особость эта, конечно, воспринимается по-разному. Одни говорят, что в отличие от европейцев с их индивидуализмом и прагматизмом русские склонны к коллективизму, к отношениям неформальным и доверительным. Там, где иностранец пойдет в суд и будет полагаться на бездушное писаное право, русские предпочтут решать вопросы всем миром, полюбовно, "по справедливости". Для других все дело в правовом нигилизме: россияне в силу своих культурных особенностей и исторического опыта не испытывают потребности в правовой системе, не умеют соблюдать законы, предпочитая договориться. Различные варианты подобных воззрений мы находим у славянофилов и Герцена, эсэров и Толстого, Ленина и Чаянова, а в последние десятилетия — и у западных теоретиков особенного "крестьянского общества".

И действительно, русские веками жили в крестьянской общине, где не было ни частной собственности, ни права и где господствовали сплошной коллективизм и круговая порука. Поэтому-то русские, хорошо это или плохо, до сих пор не приспособлены к жизни в правовом обществе, не воспринимают писаные законы и судебные институты, не соблюдают обязательства и доверяют лишь друзьям и родственникам. Соответственно, строить в России правовую систему трудно, возможно, бесполезно, а по мнению некоторых, и ненужно. Мол, россиянам требуется даже какая-то особая модель социума, больше соответствующая их исконной общинности.

Проблема с русской общинностью состоит, однако, в том, что крестьянскую общину в России, о которой мы все знаем из учебников, открыл заезжий немец, и открыл совсем недавно, в середине XIX века. Барон Август фон Гакстгаузен (1792-1866), отпрыск древнего дворянского рода из Вестфалии, еще в Геттингенском университете прославился своим эксцентричным поведением, в частности манерой носить изобретенное им "старогерманское платье" в противовес современной французской моде. Его друзьями были многие молодые немецкие писатели-романтики и патриоты, например братья Гримм, которым он помогал собирать народные сказки, и автор знаменитой песни "Deutschland, Deutschland uber Alles" Гофман фон Фаллерслебен. С 1825 года Гакстгаузен выступает с памфлетами в защиту традиционных аграрных институтов в Германии. Главный объект его критики — это распространяющиеся в немецком обществе пагубные, "заимствованные из Англии", представления о том, что "сельское хозяйство — это бизнес, просто одна из отраслей экономики... и что земля — это товар, который может и должен продаваться на рынке". В действительности же, по мнению барона, сельское хозяйство — это основа национального уклада жизни, основа национального существования вообще.

Подобные идеи привлекли внимание прусского кронпринца, и Гакстгаузен получил от правительства ассигнования на изучение этих самых традиционных аграрных институтов. Несколько лет он разъезжал по Германии и публиковал результаты своих наблюдений. Как и положено романтику, барон идеализировал прошлое, представлявшееся ему эпохой социальной гармонии: отвергая бюрократизм современного государства и капиталистический индивидуализм, он интересовался средневековыми цехами, органами сословного самоуправления, деревенской общиной.

Подобные сочинения вызвали резкую критику, особенно в наиболее экономически развитых западногерманских землях. Гакстгаузен писал многочисленные законопроекты, цель которых — "восстановить традиционный аграрный уклад", но их отвергали как попытку навязать нелепые новшества; барона обвиняли в невежестве, поверхностности и передергивании. Власти его родной Вестфалии пытались даже запретить Гакстгаузену возвращаться домой. В итоге в 1840 году прусское правительство прекратило финансировать исследования барона.

К счастью для Гакстгаузена, как раз в это время у него появился другой потенциальный спонсор. Изучая местные обычаи и институты на юге и особенно на востоке Германии, он заинтересовался "славянским наследием" — отголосками уклада жизни славянских племен, колонизованных древними германцами за тысячу с лишним лет до этого. По мнению Гакстгаузена, эти отголоски еще можно было обнаружить в глухих уголках страны. Там "община до сих пор считается единственным владельцем всех земельных угодий". Каждый член общины якобы получает свою долю пашни, пастбища, покосов во временное пользование, а по истечении определенного количества лет земли возвращаются в "общий котел", делятся заново на участки по числу членов общины и распределяются между ними по жребию. Именно здесь мы и встречаем у Гакстгаузена первое подробное описание сельской поземельно-передельной общины: в Германии, полагал он, подобные институты почти не сохранились, но на Балканах и в России они должны встречаться повсеместно.

В итоге Гакстгаузен получил приглашение правительства Николая I проехаться по империи и изучить положение российских крестьян. Результатом поездки стала книга, вышедшая на немецком и французском языках, в которой немецкий эксперт и "открыл" крестьянскую общину в России. Проблема в том, что собственно исследовательская часть поездки Гакстгаузена в Россию заняла всего три месяца, за которые он проехал несколько тысяч километров. Учитывая тогдашнее состояние дорог, для этого он должен был около 90% времени проводить в пути. Останавливался путешественник исключительно в городах, собственно в деревне он провел не больше нескольких дней. При этом, конечно, барон не говорил по-русски и полагался на переводчика, а в дороге его сопровождал правительственный агент. И разумеется, "открытая" Гакстгаузеном община как две капли воды походила на "славянский общинный уклад", описанный им еще до приезда в Россию.

Согласно Гакстгаузену, именно община, или "мир", обусловила принципиальное отличие русских от западноевропейских народов. Конечно, барон открыл не общину как общественный институт, в этом смысле ее существование не вызывает сомнений. Открытием был особый ментальный тип, который этой общине якобы соответствует. Именно благодаря особому менталитету в общине господствует гармония, и все разногласия решаются коллективно, без обращения к суду и формальному праву, а частная собственность, социальное неравенство и прочие недостатки современного капиталистического общества полностью отсутствуют. Книга была с энтузиазмом встречена российскими интеллектуалами, а концепция Гакстгаузена принята за непреложную истину. Проверить его утверждения никому даже не пришло в голову, а после 1861 года делать это было уже поздно: во время отмены крепостного права правительство прямо исходило из существования гакстгаузеновских общинных институтов и закрепило их законодательно. Российское государство сделало теорию барона реальностью.

Однако действительно ли русские крестьяне обладали особым общинным менталитетом и в силу этого оказались неприспособлены к западным правовым институтам? Американская исследовательница Трейси Деннисон из Калифорнийского технологического института считает, что у них просто никогда не было возможности ими пользоваться, например, потому, что крепостные не могли обращаться в суд, иметь собственность и заключать сделки. Свой тезис Деннисон доказывает, изучив по архивным документам жизнь крепостных крестьян в Вощажниково, большом поместье в Ростовском уезде Ярославской губернии, принадлежавшем Шереметевым. Вощажниково ничем особенно не отличалось от других имений Центральной России, кроме одного: Шереметевы создали здесь все те институты, доступа к которым крепостные, как правило, не имели. Вотчинные управители работали как нотариусы: крестьяне могли зарегистрировать у них любую сделку (хотя для государственных органов, конечно, этот документ не имел бы законной силы). В вотчине также действовал суд, куда крестьяне могли обратиться с тяжбами друг против друга, а вотчинные власти действовали в качестве судебных приставов, исполняя решения суда.

Как показывает Деннисон в своих статьях, а также в основанной на них книге, которая должна выйти в следующем году в издательстве Кембриджского университета, имея доступ к правовым механизмам, крестьяне с удовольствием ими пользовались. В вотчинном архиве сохранились, например, десятки и сотни контрактов, заключенных крестьянами: не полагаясь на "мир", патриархальные устои и семейные связи, шереметевские крепостные отправлялись к "нотариусу". Самое поразительное, что оформлялись не только торговые сделки между посторонними, но и всевозможные договоренности, заключавшиеся ближайшими родственниками. В 1826 году, например, крепостной крестьянин Алексей Егоров заключил соглашение со своим сыном Владимиром: отец разрешал Владимиру отправиться на заработки в столицу, а тот в ответ брал на себя все обязательства семьи перед помещиком и вдобавок обещал посылать отцу 150 рублей ассигнациями в год. В 1851 году формальное соглашение со своими братьями заключил крестьянин Иван Шавин: Иван вызвался добровольно пойти в рекруты, за что братья обязались заплатить ему по возвращении из армии 250 рублей. Давая друг другу в долг, родственники также нередко отправлялись к "нотариусу". Так, когда крестьянин Александр Пыряев решил попросить у родной тетки в долг 500 рублей, та заставила его не только составить контракт, но и внести в качестве обеспечения земельный участок.

Если же соглашения нарушались, крепостные крестьяне регулярно пользовались услугами вотчинного суда, чтобы защитить свои права. В 1822 году, например, крестьяне Дмитрий Калмыков и Степан Седельников подали в шереметевский суд на другого крестьянина, Дмитрия Малышева, не вернувшего им полученные взаймы 1100 рублей. Суд постановил описать имущество Малышева и продать его на аукционе, чтобы покрыть задолженность. Когда Кузьма Мосеевский не смог в срок расплатиться за купленный им у Григория Ачуева дом, последний обратился в суд, сделку аннулировали и Мосеевского выселили. И разумеется, крестьяне в массовом порядке брали и давали друг другу взаймы под проценты и под залог имущества, а кроме того, совершали сложные сделки, торговые операции на паях, взыскивали задолженность с наследников усопшего должника, скупали недвижимость. В общем, ничего "общинного", иррационального и коллективистского в их поведении не обнаруживается. Никакие культурные традиции и особенности русской души не мешали крепостным успешно пользоваться механизмами права и вести себя вполне по-капиталистически, заключает Деннисон. Вероятно, проблема не в дефектах правового сознания русского человека и его мифической общинности, а в том, что в большинстве случаев у него просто нет доступа к эффективным правовым институтам.

Thu, 30 Jul 2009 12:42:09 GMT

Молчание налогоплательщиков
Репертуар нашего налогоплательщика гораздо проще. Он или безмолвствует, если все остается как есть, или шумно возмущается, если поборы увеличивают, хотя бы и уверяя, что эти деньги будут потрачены на его же нужды. Так уж у нас устроена система. Стоит на фундаменте абсолютного взаимного недоверия управителей и управляемых и полной непроясненности между ними вопроса, кто кого должен содержать. Этим и уникальна.

Нехватку нефтедолларов того и гляди восполнят ростом налогов. Есть ли шанс, что налогоплательщик скажет наконец начальству: «Я тебя кормлю, так начинай со мной считаться»? По всем признакам вероятность этого минимальна. Хотя после какой-нибудь очередной дорогостоящей начальственной глупости и в самом деле принято говорить с укоризной: «Вот что натворили, и ведь все это на деньги налогоплательщиков».

На самом-то деле все знают, что у рядового россиянина и в мыслях нет заявить любимым руководителям: «No taxation without representation». Была такая речовка когда-то у американских колонистов – мол, не будет вам, британским колонизаторам, налогов, раз в вашем парламенте нет наших представителей.

Но это было давно и у них. А

у нас плательщик налогов никакой демократии в обмен на свои деньги добиваться не станет. Вместо этого будет уклоняться от уплаты, а если уж совсем прижмут, начнет требовать, чтобы убавили поборы.

В этом тоже есть логика. Однако другая, хотя и тоже старинная. Похожая на логику поведения подданных восточных царств, из которых власти выжимали дань.

Налоги – это что-то, спускаемое сверху и, как все, спускаемое сверху, малопонятное. Главное впечатление от опроса россиян, проведенного фондом «Общественное мнение», именно такое.

Только 40% опрошенных сообщили, что «точно знают», какие налоги им положено платить. «Знают приблизительно» – 36%. Остальные либо признались, что совершенно не осведомлены на этот счет, либо отказались отвечать. Молодежь, которой положено быть продвинутой во всем новом и непривычном, наслышана о налогах даже хуже среднего. Люди постарше, особенно с высшим образованием и хорошими доходами – немного получше, но

даже среди предпринимателей только 60% объявили, что точно знают, какие налоги с них причитаются.

Среди тех, кто сообщил, что никаких налогов платить не обязан, почти каждый четвертый заблуждается. Например, среди работающих 23% не упомянули, что с них должен взиматься подоходный налог, а среди владельцев недвижимости (не являющихся освобожденными от налога пенсионерами) о налоге на имущество забыли сказать аж 42%.

Вся эта забывчивость как-то уживается со сравнительно высокой (на словах) платежной лояльностью. Целых 62% опрошенных согласились с мнением, что «не бывает таких ситуаций, когда обычному гражданину допустимо, простительно не платить налоги», и только 22% присоединились к мысли, что такие ситуации случаются. Правда, сами организаторы опроса не совсем уверены в искренности и продуманности ответов, слишком уж неправдоподобен этот расклад. Кстати, среди бизнесменов, которые с налоговыми реалиями сталкиваются гораздо ближе прочих, доля верящих в наличие ситуаций, когда налоги не платить простительно, поднимается до 38%.

Более детальный анализ показывает также, что

типичными уважительными причинами, «позволяющими» не платить налоги на собственную квартиру и автомашину, являются уменьшение доходов и потеря работы.

То есть люди видят в налогах не гражданскую свою обязанность, а просто дань, собираемую начальством, которая, по справедливости, должна быть тем меньше, чем больше проблем у плательщика. И уж, разумеется, они не видят связи между транспортным налогом и состоянием дорог, между налогом на недвижимость и местным благоустройством. Они не видят этой связи, потому что ее нет.

Человек и в самом деле может не ведать, причитается ли с него налог на физлиц. Откуда ему знать, если он этих денег и в руках не держал – их списывает бухгалтерия. Лет десять длилась наверху вялотекущая дискуссия о том, чтобы подоходный налог не направлялся механически в казну регионов, а по указанию плательщика шел в бюджет того муниципального образования, где он, плательщик, фактически живет.

Спорили долго и вдумчиво, и вот недавно сошлись, что начинание это интересное, однако преждевременное, потому что чересчур сложное технически. Насчет того, что сложное, конечно, сомнений нет. Однако уж никак не сложнее, чем, допустим, ЕГЭ.

Может, дело тут не в сложности, а в политической прозорливости. Ведь идеалисты уверяли:

люди, прочувствовав, что кормят местное свое самоуправление, подержав, так сказать, собственные деньги перед тем, как их туда отдать, захотят спросить, на что они идут, получат вкус к общественной жизни и мало-помалу сделаются гражданами, а не просто «электоратом», приходящим на участки раз в четыре года.

Может, именно эта перспектива, при всей своей туманности, действительно насторожила. Но в любом случае, пока взвешивали и примерялись, вопрос отпал сам собой. После всех переделок и перезагрузок местные самоуправления стали частью вертикали и от рядовых своих обитателей теперь не зависят даже теоретически.

Не зависела от них до сих пор и центральная власть. Федеральный бюджет – это нефтедоллары и корпоративные налоги. Общество наше не гражданское, а корпоративное, и реальными налогоплательщиками являются вовсе не граждане, по крайней мере они точно не главные, а корпорации и фирмы. Сбор налогов именно с фирм удовлетворяет как минимум три постоянных желания наших властей – тягу к технической простоте, стремление «решать вопросы» не по общему шаблону, а с глазу на глаз и инстинктивное отвращение к любым самостоятельным действиям рядовых людей, включая даже и самостоятельное внесение ими денег в казну.

Но парадокс сегодняшнего дня в том и состоит, что это отвращение приходится перебороть. Нефтедолларов убыло, большие фирмы уже не дают денег, а, напротив, требуют их все больше, и приходится думать об увеличении взносов простых граждан, какой бы унизительной зависимость от них ни выглядела в глазах начальства. Сами собой рождаются мысли увеличить кое-какие из действующих поборов, а может быть, и придумать парочку новых.

Но это наталкивается на второй парадокс текущего дня. Неосведомленность рядовых людей о налогах и автоматическое взимание главного из них – подоходного – это вовсе не результат промахов начальства, а, наоборот, важнейшие элементы устойчивости системы.

Люди не видят в налогах, сборах и взносах никакого общественно или лично полезного смысла и мирятся с ними именно благодаря их скромности и неброскости.

Поэтому сделать налоги заметными – значит, нарушить логику системы. Ведь рядовой человек убежден, что в трудные времена он должен платить в казну меньше прежнего независимо от целевого назначения платежа. А если заставят больше, это не просто неприятно. Это крайне несправедливо.

Налогов не любят нигде. И западный плательщик, конечно, рад бы уменьшить свои социальные взносы и налоги. Но пока он верит, что персональное его и общественное благополучие зависит от того, платит он их или нет, его можно еще убедить подставить плечо.

Репертуар нашего налогоплательщика гораздо проще. Он или безмолвствует, если все остается как есть, или шумно возмущается, если поборы увеличивают, хотя бы и уверяя, что эти деньги будут потрачены на его же нужды. Так уж у нас устроена система. Стоит на фундаменте абсолютного взаимного недоверия управителей и управляемых и полной непроясненности между ними вопроса, кто кого должен содержать. Этим и уникальна.

Thu, 30 Jul 2009 12:40:02 GMT

Получатели государственной поддержки быстро становятся ее заложниками.
Финансовая помощь государства ограничивает возможности компаний адаптироваться к кризису и камнем тянет их на дно. Чтобы выжить в трудное время, предприятиям нужно сокращать издержки. Но именно это им не позволяет делать государство после того, как щедро одарило деньгами.

Выделив деньги или гарантии по кредитам, государство в обмен ждет «социальной стабильности», т. е. напрямую запрещает или сильно усложняет массовые увольнения на предприятии — получателе помощи. Тем самым уменьшает его шансы на выживание. В перспективе это грозит получателю господдержки большими проблемами — ведь вместо того, чтобы уволить часть сотрудников и выжить, предприятие остановится или вообще закроется.

У тех, кто получил антикризисную помощь государства, гораздо меньше свободы маневра не только при сокращении персонала, но и при уменьшении зарплат, а также социальной нагрузки, нередко доставшейся еще от советских времен.

Политические обязательства загоняют получателей господдержки в угол, не давая им избавляться от плохих поставщиков. Таким предприятиям очень трудно сокращать объем заказов на сырье, материалы и комплектующие или требовать от поставщиков снижения цен. Как только руководитель предприятия, получившего деньги от государства, попробует это сделать, он столкнется с большим политическим давлением.

Ведь его поставщики полагают, что бюджетная помощь предназначена и им тоже. И несмотря на то, что они производят товар плохого качества по высоким ценам, они вправе требовать, чтобы их продукцию покупали. Ведь за нее в конечном итоге платятся бюджетные деньги, рассуждают они. На их стороне оказываются и местные власти, и федеральное правительство, отстаивающее «социальную стабильность» в городе, где расположен неэффективный поставщик. В итоге страдает вся экономика. Потому что не происходит того, что должно происходить благодаря кризису, — сокращения издержек, повышения эффективности производства, санации и оздоровления экономики.

Плата за господдержку этим не исчерпывается. Получатели госпомощи по приказу правительства подвергаются повышенному контролю проверяющих всех мастей — для этого даже создан специальный штаб. Им рекомендовано сократить бонусы и дивиденды.

Предоставив госгарантии или налоговые послабления, правительство требует от компаний снижения цен на их продукцию — вне зависимости от рыночной ситуации.

Цена бюджетной поддержки лучше всего видна на примере госбанков — Сбербанка, ВТБ, Газпромбанка и Россельхозбанка. Получив от государства деньги, они взяли на себя большие обязательства. Правительство поручило им наращивать кредитование реального сектора, ежемесячно увеличивая свои кредитные портфели не менее чем на 2%. Одновременно от них требуют снижения процентных ставок до 14% годовых.

С логикой этих требований трудно спорить. А с точки зрения заемщиков, и эта ставка в кризис слишком велика. Но что это значит с точки зрения банковского бизнеса? Аналитики объясняют, что удешевление кредитов до 14% ставит банки на грань рентабельности. Хотя ставка рефинансирования ЦБ составляет 11% годовых, но привлекаемые у него средства обходятся банкам на 1-1,75% дороже. То есть если выдавать кредиты под 14%, банкам достается маржа в 1-2%, которая не окупает даже их операционные расходы. Но выбора нет: госбанкам приходится брать под козырек.

В результате ВТБ, например, не вылезает из убытков. С начала года его чистый убыток по РСБУ достиг 26,5 млрд руб., превысив в абсолютном значении всю прошлогоднюю прибыль. Помощь государства оборачивается для госбанков не только убытками. В приказном порядке наращивая кредиты, не глядя на кризисное состояние заемщиков, они быстрее всех других банков наращивают просроченную задолженность. Если дело пойдет так и дальше, госбанки в итоге станут самыми крупными держателями плохих долгов.